Письменные принадлежности у травника оказались в полном порядке. Всё в вышитом шёлком футлярчике, очиненные перья и чернильница в отдельных чехольчиках, полоски толстой серой бумаги нарезаны аккуратно, одна к одной. Чувствовалась во всём этом заботливая женская рука. Писал он хоть коряво, по обычаю всех лекарей, но бойко. Да ещё латынь. Хм. И скляницы у него больно красивые для такого медвежьего угла. Это вот точно лидское стекло. Непонятно. В воображении кавалера жареный петух крякнул и, захлопав крыльями, снёс-таки золотое яичко.
– Что возьмёшь за работу? – угрюмо спросил колдун, косясь на больного, который между делом тихо уснул. – Небось Карпуха с тобой век не рассчитается.
– Между собой сочтётесь. Ты его травник будешь, тебе и награда.
– Само собой. А тебе-то что следует?
– А мне… а-а-а… мне бы поспать тут у тебя, – зевнул травник, – и поесть. А-а-х… нет. Поесть потом. Поспать сначала. Сколько я тут у вас торчу?
– Да вроде пятый день, – поскрёб в бороде колдун.
– А кажется, пятый год. Бабы, дуры, нет чтоб всех больных детей в одно место собрать… Мечусь как угорелый. – С этими словами он плюхнулся на расстеленный хозяином на лавке тюфяк, принялся развязывать шнуровку на высоких башмаках, да не закончил, повалился лицом в пёструю, не очень чистую подушку. Башмаки снимали с него колдун с Якобом. Сняли, уложили парня, как дитя малое, укрыли лоскутным одеялом. Дышал он тоже как ребёнок, легко, без хрипа и носового свиста.
– Во как умаялся, – вздохнул колдун. – У Нютки младенчик да девчонка старшая, у Задорихи пятеро по лавкам сидят, у Мотовилихи шестеро. Все-ех бы глотница взяла. Я с поветрием бороться не умею. А потом сказали бы, что это я сглазил.
– Так он хороший травник? – небрежно спросил кавалер, мигнул Якобу, чтоб не жалел, выставил на стол последний столичный запас, плоскую флягу в кожаной оплётке.
– Хм. Ну, гляди, – пристукнул ладонью по столу колдун. – Я про клюквенный сок тоже знаю. От глотницы первое средство. Однако меня бабы и слушать не станут, а по его приказу щас свежую клюкву по всем домам давят как миленькие. Все болота ободрали. И про настой корней камнеломки знаю. Только у меня два-три золотника насушено, а он мешок с собой притащил, чтоб на всех хватило. А ещё у него свои средства есть. Порошки секретные. Заговорённые. Не только детей, всех взрослых выпить заставил. И ведь помогло. Пять дней прошло, и никто больше не захворал.
Под столичную сливовицу с капустой, солёными огурцами и пареной репой, а потом и под местную сивуху разгорячившийся колдун хоть всю ночь был готов рассказывать о подвигах спящего травника. Поведал о бельме, сведённом с глаза от рождения кривой девицы; о свалившемся с воза огольце, который ни сесть, ни встать не мог, а теперь носится как наскипидаренный; о дочке здешнего князя, которой сказали, что она непременно в родах помрёт, однако не померла, Ивар-травник и мать спас, и ребёнка выходил.
– Мёртвых подымает, – повествовал колдун из Хлябей, – безногие встают, немые говорят.
Кавалер слушал, кивал, поглядывал на торчащую из-под лоскутного одеяла не шибко чистую пятку. Вот он, папоротников цвет, обильно политый живой водицей. Скорее всего, врёт пьяный колдун. А не врёт, так знатно привирает. Ну, так что с того. Травник? Травник. Из Пригорья? Из Пригорья. Стало быть, конец пустым блужданиям по лесам.
Спать легли на полатях. Лавки все оказались заняты. Хозяин и Якоб храпели дружно и громко. Травник дрых без задних ног, и ясно было, что такая мелочь, как блошиные укусы, ему не мешает. Но кавалер, замученный блохами, уснуть не мог. То без толку слонялся по двору под начавшимся мелким дождиком, то ходил греться в избу, ждал позднего осеннего рассвета. Перед рассветом с полатей сполз кряхтящий колдун, выпил чуть не полведра, остальное вылил на голову и, ворча, отправился кормить своих коз и кур.
Тогда кавалер тоже слегка умылся и без всякой жалости растолкал травника.
– Вставай, парень, разговор есть.
Травник сел, замотал головой, точно вытрясая остатки усталости. Не вытряс, но разумно ответить смог.
– Щас, погоди, умоюсь.
Подхватил в сенях пустые вёдра и ушёл к колодцу. С коромыслом и распухшими от влаги деревянными вёдрами обращался ловко, будто в деревне и родился, и вырос. С латынью и тонко очиненными пёрышками это не вязалось. Ну что ж, в жизни всякое бывает.
Кавалер собственноручно разлил по кружкам остатки сивухи, из остатков вчерашней закуски соорудил подобие завтрака, отыскал в печке горшок каши, присел к столу.
Вернувшийся с влажными волосами и раскрасневшимся лицом травник, проверив больного, уселся напротив и без церемоний занялся кашей. Мерно двигались крепкие челюсти, ходили резко очерченные скулы. Похоже, и вправду неделю не ел.
– Ну, чего у тебя болит? – спросил он невнятно, не переставая жевать.
– У меня – ничего, – усмехнулся кавалер.
