Слепая бабочка полностью

На дощечке бушевали волны, безжалостно накатывались на плоский песчаный берег. Над волнами полыхало киноварью и охрой рассветное небо. Нарисовано было крупными, не всегда верными мазками, но море было как настоящее, а пылающие облака просто жгли руки.

– Кто это сделал?

– Не я, – вновь усмехнулся травник, – я рисую как конь копытом. Или как рак клешнёй.

– Ты хочешь сказать, что это…

Странный гость глядел в упор, чего птенчик терпеть не мог, и говорил слишком громко. Но птенчик почти не боялся. Во-первых, птица была с ним. А во-вторых, она давным-давно объяснила, что крики ничему не помогут, и научила СЛОВАМ. Нужно подобрать правильные СЛОВА, и тогда все отстанут. Вначале он хитрил, норовил просто повторять всё, что ему говорили. Но птица растолковала, что это тоже не поможет. Птенчик постарался и научился передвигать СЛОВА как тяжёлые щиты.

Своё СЛОВО для каждой беды, для каждой угрозы. Птица не обманула. Это помогало гораздо лучше крика.

– Это ты рисовал?

– Это я рисовал. Мои краски.

– Но что это такое, дитя моё? – король слегка успокоился, кое-что сообразил и попытался уличить травника во лжи.

– Море. Рассвет.

– Где же ты видел море? Признайся, тебе кто-то помогал?

– Нет, – упёрся птенчик, – я сам. Мои краски. Я видел… – задумался было, но помогла птица, подала нужный щит. – Я видел во сне.

– А это…

– Горы. Рассвет.

Рассвет горел над тёмными горами как боевое знамя, как безумный костёр, как грозное знамение.

– Это тоже во сне?

– Да.

У него бывали разные сны. Простые, с переливами красок, как прежде, и новые, живые, в которых он летал с птицей. В живых снах всё было как настоящее. Ветер оставался холодным. Вода мокрой. Песок прилипал к ногам, брызги летели в лицо, и краски вставали над морем, живые, яркие, куда красивей, чем в простых снах. Птица говорила, что во сне бывает всё, что угодно. И он верил. Ну а хитро кручёную штуку под названием «ракушка», однажды прихваченную из живого сна, он никому показывать не станет, чтоб не отняли. Птица сказала, что брать из живых снов ничего нельзя.

– Рассвет, – бормотал его величество, – море, «земля», «люди», «глаголь», «добро», «есть».

– Да не расстраивайтесь вы так, – посоветовал травник, – у вас в семье растёт великий художник.

– У меня в семье наследник остравского престола, – с безумным видом прошептал король.

Кавалер его хорошо понимал. Прийти и застать вместо вопящего уродца обычного ребёнка, способного, по крайней мере, разумно отвечать на вопросы, – это не шутка. Любой придёт в ажитацию.

– Азбука, – как в лихорадке бормотал король. – Так. Та-ак. Необходимы достойные учителя. Начатки счисления. Юриспруденция. Государственное устройство, стратегия и тактика, искусство фортификации, этикет, парадные танцы, это непременно, и ещё…

– Нет, – сказал травник.

– Его величеству не возражают! – вскинулся кавалер.

– Вы слишком торопитесь, – продолжал травник, упорно не обращая на него никакого внимания.

– Я не тороплюсь, – резко возразил его величество, – я и так опоздал на годы. Столько времени потеряно даром.

– Лель, – мягко сказал травник, – ты обещал розы для супруги господина медикуса. Нарисуешь? А господин медикус посмотрит.

Рисовать Лель никогда не отказывался. Да и против господина медикуса ничего не имел. Тот был тихий. Безвредный. Краски не отбирал и вообще ни во что не вмешивался.

– Повторяю, – вполголоса произнёс травник, бесцеремонным кивком пригласив его величество в глубину комнаты, за ширмы, – вы слишком торопитесь.

За ширмами оказалось два окна, за которыми угадывался заснеженный дворцовый сад, две скромно убранные постели, ещё один старенький ковёр на полу. В углу уютно трещала по-северному сложенная печка с лежанкой.

– Хм… – с неудовольствием протянул король, – отчего здесь всё такое… э… убогое?

– В пределах отпущенных денежных сумм, – пробормотал кавалер.