Эту песню любил пропавший господин Ивар. Эжен смутно понимал, что канатная плясунья поёт её как-то криво, голоском хриплым и слабым, но постепенно уплывал в сон, и тогда слышал голос господина Ивара, сильный и яркий. Будь он здесь, все бы давно вылечились. А бедная канатная плясунья только и умела, что класть на лоб шершавую узкую ладонь и вздыхать. Иногда она исчезала куда-то, зови – не дозовёшься. Эжен и позвать толком не мог. Тянулись ночные часы, мыши под печкой шуршали и топали так, будто это не мыши, а стадо матёрых крыс, рядом хрипел Лель, где-то лаяли собаки. Сегодня наверняка не вернётся. Бросила их, ибо возиться с ними нет ни выгоды, ни особого смысла, разве что королевская награда, которую обещать он не имел права. Но она возвращалась, садилась рядом, щупала спину, не вспотел ли, пыталась впихнуть какое-то невкусное питьё, растирала грудь вонючей дрянью. В общем, ничего приятного, но страх пропадал, и приходил сон.
Наконец, однажды утром он ясно увидел замёрзшие квадратики оконных переплётов, в которых за морозными узорами жило солнце, такие же светлые квадратики, лежащие на полу, на досках, отмытых так, что можно разглядеть тёмные и светлые волоконца, и понял, что хочет есть. Арлетта спала в обнимку с Лелем, но сразу проснулась, достала из печки горшок мягкой разваренной пшёнки и присела у стола, наблюдая, как он ест. Бледная аж в синеву, рот провалился, нос торчит. На ведьму похожа. Стриженые волосы вроде стали длиннее. Висят ниже плеч некрасивыми патлами.
– Сколько мы уже здесь?
– Три недели.
– А Лель?
– Лучше. Только не разговаривает. Совсем.
– Ерунда. С ним бывает. Есть-пить не отказывается?
– Нет. Слабенький.
– Надо дать ему чего-нибудь, хоть уголёк. Пусть на печке рисует, – солидно присоветовал Эжен как главный знаток странностей наследного принца. – Начнёт рисовать – взбодрится как миленький. А вообще, что слышно?
– Король женится. Будет ярмарка, гулянье, пиво и калачи даром.
– На ком женится?
– Да кто ж её разберёт. Говорят, кровей не самых высоких, но зато по любви. И это хорошо, потому как сынок его величества, любимый, единственный, от болезни помер.
Эжен подавился кашей, покосился на Леля, который тихо сопел, уткнувшись в сенной тюфяк, и выглядел вполне живым, хотя, может, и не совсем здоровым.
– Вот оно как.
– А это у тебя точно принц?
– Кхм. Хочешь, на кресте поклянусь.
– Тогда плохи ваши дела.
– Почему?
– Потому как с неделю назад проезжали какие-то, конные. Расспрашивали, не выходил ли кто из лесу по старой дороге. А ещё, не видали ли двух огольцов, один постарше, волосом белый, а другой, наоборот, черноватый, одеты по-благородному.
Эжен возликовал.
– Так это нас искали! Где они? Надо сейчас же…
– А искали тех огольцов потому, – медленно повествовала Арлетта, – что они благодетеля своего, господина королевского кавалера, зарезали и скрали у него ожерелье яхонта лазоревого, цены немереной.
– Это не мы! – ужаснулся Эжен.
– Знаю, что не вы. И они это знают. А ещё особые приметы говорили. Мол, у младшего на животе след как от ожога.
– Это когда он совсем болен был и кашу горячую на себя опрокинул.
– Угу. Стало быть, принца твоего кто-то голым видел. Много ли таких?
– Ну… Господин Ивар, господин королевский медикус, нянька Клара… Это всё из дворца идёт.
– Тебе виднее.
– Уехали они?
Эжен покосился на дверь, точно ожидая, что прямо сейчас ворвутся наёмные убийцы.
– Уехали, – вяло сообщила Арлетта, – в Вертец, новую дорогу из фряжских земель караулить. А соглядатая оставили. В странноприимном доме живёт, каждый вечер в трактирной зале разговоры слушает.
Эжен растерялся. Нельзя больному человеку такие новости сообщать. Солнечные квадраты поплыли куда-то в сторону. Запах каши показался противным и горьким. В постель бы снова, забиться под одеяло. Может, если лежать тихо-тихо, то не убьют.
– И чего теперь делать? – борясь с тошнотой, спросил он.
– Сидеть и не рыпаться, – припечатала Арлетта, – вас никто не видел.
– А Федул…
– Федулу сказано, что это девочка. Лёлечка, сиротинушка бедная, сестричка моя младшая. Я и сарафанчик прикупила, рубашечки девчачьи, ленту, платочек. Осталось его уговорить всё это носить.
– Ерунда. Ему плевать, в чём ходить. Что наденут, то и носит. А я? Тоже сестричка?
– Не. Тебе сарафан не пойдёт. Ты мой братец Федюнечка. Сироты мы, в кусочки ходим. Двоих парней в хорошей одежде по всем дорогам ищут, а до двух нищих девчонок и парня никому дела нет. Никто же не знает, что вы ко мне прибились.
Эжен прикинул. И верно, никто. Вместе их не видели ни разу. Только кавалер… Но он был не в себе, и темно было. Может, он Арлетту и не запомнил, и, конечно, не знал, что она с ними пойдёт.
