Но одно дело беленькая печка во дворце, аккуратные одинаковые полешки, до звона сухие, тщательно очищенные от коры, и совсем другое – это закопчённое чудище, в которое можно забраться целиком. Топить это полагалось здоровенными сучковатыми поленьями. Выступавшая кое-где белая плесень определённо намекала, что они не совсем сухие. Скорее, гнилые и лежат уже не первый год. Похоже, дяденька Федул хранил их кое-как и вообще об отоплении особо не заботился. Должно быть, его сивуха изнутри грела. А вот Эжен к утру совсем замёрз и понял: придётся топить. Прошлым вечером печка прогорела, а закрыть вьюшку он позабыл. Дрова Арлетта вчера принесла с запасом. Упарился, пока затолкал всё это в чёрный от сажи зёв печи. И зажёг, зажёг всё-таки, пусть и не с первого раза. Если честно, всю припасённую бересту извёл, но добился, чтобы пламя неохотно охватило сырые поленья. Настал черёд каши. Вчерашнюю они с Лелем доели как раз вчера. Выскребли всё дочиста. Так-с. Что для каши нужно? Чугунок. Имеется. Крупа. Крупу Эжен нашёл в ларе за печкой. Целых два мешочка. В одном чёрненькая, в другом – жёлтенькая. Жёлтенькая, наверное, пшёнка, а чёрненькая небось гречка.
Насыпал в чугунок чёрненькой. Потыкал ложкой. Теперь надо засунуть в печку. Интересно, как эти крупинки превратятся в кашу? Возникло смутное чувство, будто чего-то не хватает. Тихонько подошёл Лель, сунул острый носик в чугунок, потрогал сухую крупу тонким пальчиком, задумчиво поднял тёмные очи. Всё лицо с кулачок, одни только глаза и остались.
– Вода?
«Точно! Вода!» – сообразил Эжен. Вода отыскалась в деревянном ведре, стоявшем под окном на лавке. Тут же и ковшик нашёлся. Залитый водой до самого верха чугунок пихнул в горящую печку. Вода кипела и выплёскивалась, дрова шипели, но вроде дело пошло. Пока каша готовилась, они с Лелем сточили обнаруженную в ларе краюху хлеба. Арлетте попробовали дать водички. Выпила немного, не открывая глаз, да больше разлилось на одежду. Кофту с неё, что ли, снять? Но парень понятия не имел, как это делается. Очень старые и грязные юбка и кофта. Следы болота отстирались не до конца. К ним добавились сажа, жир и ещё какая-то гадость.
Между тем запахло горелым. Он, кряхтя, сдвинул тяжёлую заслонку, вытащил чугунок. Руками не полез, справился с ухватом, отчего сразу и возгордился. Каша получилась какая-то странная. С одного бока сырая, с другого горелая. То, что посредине, есть было можно, если не принюхиваться, но снова чего-то не хватало. Соль! Немного соли в ларе тоже нашлось. Так что поели. Чугунок Эжен догадался залить оставшейся водой, чтобы горелое отмокло, о чём сильно пожалел ночью, когда невыносимо захотелось пить. Выполз на улицу, поел снега. Заодно завернул снежка в тряпочку, положил на лоб Арлетте, которая горела как в огне и шептала что-то быстро-быстро, похоже, считала по-фряжски. Сбивалась, тихо ахала и начинала считать снова.
Следующий день Эжен провёл в поисках. Нужны были новые дрова и вода. Всё это следовало искать на улице, но выходить туда в длинной крестьянской рубахе и родных тонких подштанниках явно не следовало. Новая одежда, купленная для них Арлеттой, нашлась на полатях. Была она не такой уж новой, явно ношеной, но чистой. Эжен надел штаны, которые мог обернуть вокруг пояса раза два, не меньше, и почувствовал себя гораздо увереннее, хотя шатало его по-прежнему и голова кружилась до темноты в глазах. Нацепив овчинный полушубок, который пришёлся почти впору, и треух, который сейчас же сполз на самые глаза, он отправился на поиски. Дрова нашлись не очень далеко, в завалившемся сарайчике, к которому по неглубокому снегу тянулась чёткая тропинка. Таскать пришлось по одному полену, под тяжестью двух Эжен почему-то падал.
С водой дела обстояли хуже. Колодец-журавель торчал далеко, аж через два дома со всеми хозяйственными постройками и огородами. Попытался поднять пустое ведро, высокое, тяжёлое, собранное из широких дощечек, уронил его и понял, что дело плохо.
И как только Арлетта справлялась? Ответ нашёлся быстро. У крыльца стояли хлипкие салазки с прилипшим к полозьям снегом. За водой Эжен ходил, наверное, целый час, вспотел, как мышь под метлой, но привёз почти полное ведёрко, задыхаясь, втащил в дом. Всё это время Лель возился с канатной плясуньей. Из ковшика напоил и до нужника как-то довёл, и даже уговорил снять одежду. Рубашку для неё Эжен нашёл сам и, старательно отворачиваясь, заставил надеть, а то выходило уж совсем неприлично.
