– Одежду вашу я в печке сожгла, пряжки-пуговицы срезала и в подполе прикопала. Тебе тоже штаны да рубаху, да полушубок, да сапоги валяные. Поживём пока тут. Пусть они уймутся, соглядатая отзовут, тогда будем думать, что дальше делать. Слышь, посплю я, ладно? А то мне вечером на работу.
– На работу?
– В питейном доме помогаю, – Арлетта широко зевнула, – не каждый день, а когда народу много. Сегодня много будет, потому в честь королевской свадьбы праздники начнутся. За соглядатаем приглядываю. Серебрушки твои потихоньку размениваю в хозяйском ящике. Да и надо же объяснить, откуда у нас деньги.
– Пляшешь?
– Не. Начну плясать и ломаться, значит, шпильман я, и цена мне – пучок ботвы в базарный день. Приставать начнут, сплетни по всей деревне потянутся. А так… Хоть нищенка-подавальщица, да девушка честная. Нищим почёту больше, чем скоморохам. Так я спать?
– Ага.
– За Лелем посмотришь?
– Ага.
– Как стемнеет – разбудишь.
– Ладно.
Арлетта медленно, покряхтывая как старушка, улеглась на Эженов тюфяк и заснула сразу же, причём даже во сне выражение лица у канатной плясуньи было такое, будто она с врагом бьётся или тяжесть непомерную на тощих плечах несёт.
Эжен на дрожащих ногах послонялся по дому. Убожество настоящее. В таких домах ему раньше бывать не приходилось. Кажется, во время войны матушка скрывалась в какой-то деревне, но тогда он был маленький и ничего не запомнил. Как-то на дом это мало похоже. Из стен мох торчит. Закопчённая печка на полкомнаты. Окошки замёрзли, и ничего в них толком не видно. Никакого присутствия страшной рожи по имени Федул не заметно. Только запах, кисло-сладкий, застоявшийся, до тошноты скверный.
Скучно. А должно быть страшно. Умнице Фредерике живой Лель не нужен. Только мёртвый. А Эжен вообще никому не нужен, ни в каком виде.
Из-под одеяла, лёгок на помине, выполз вялый, как снулая рыбка, Лель. Рубаха до пят, чёрные волосы ниже плеч, личико тонкое. Как есть девчонка. Косу заплести, и совсем хорошо будет. Если только соглядатай принца в лицо не знает. Но это вряд ли. Близко Леля никто, кроме кавалера и королевского медикуса, не видел. Особых примет на лице у него нету. А так… мало ли кто на кого похож. Платочек пониже повязать, и даже его величество усомнится.
– Каша… – задумчиво произнёс Лель.
– Ага, – встрепенулся Эжен, – щас.
До темноты их никто не тревожил. Лель скоро забился обратно в постель.
– Может, порисовать хочешь? – на всякий случай предложил Эжен.
– Не хочу. Устал.
Устал так устал. Эжен тоже не чувствовал себя бодрым. От скуки припомнил задачку про червяка, который, бедняга, всё полз и полз на высокую липу, попытался решить, но опять ничего не получилось. Подремал немного, очнулся, когда в избе потемнело, а квадратики окна стали печально синими.
– Арлетта! Эй, Арлетта!
Поорал в ухо, потряс за плечо. Не просыпается. Потряс сильнее, поднял, посадил как куклу.
– Арлетта!! Сама же разбудить просила.
– Нет, Бенедикт. Работать не могу. Не сегодня.
Сказала и снова стекла в постель. Горячая какая. Или это Эжен замёрз? Печку, наверное, топить надо.
– Она заболела. Надо лечить.
Лель уселся рядом, выпростал из-под одеяла тощую ручонку, положил ладошку Арлетте на лоб и затянул тонким голосом:
Лечение не помогло. Старинная колыбельная работала, похоже, только у господина Ивара. С кашей и печкой тоже ничего не получалось. Нет, печку Эжен топить умел. Господин Ивар выучил. Ловко двигались длинные сильные пальцы, постукивал нож, кроша щепочки на растопку, звякала вьюшка, быстро взвивалось пламя, рыжий отблеск ложился на бледную щеку, золотил упавшие на лицо светлые волосы. Белый печной бок, покрытый упоительно гладкими изразцами с тонким, едва заметным, «морозным» узором, наливался теплом, и наступал вечер, время сказок и длинных историй. Господин Ивар знал их весьма много. Эжен часто не мог долгаться, где правда, где почти правда, а где полная выдумка.
