Арлетта пошла медленно, крепко вцепившись в собачий загривок, всё ещё не веря, что её выпустят. Но выпустили, никто не тронул. Удалось спокойно выйти на вольный воздух, в прелестно пахнущий липами вечер.
Примерно на полпути к повозке Фиделио вдруг зарычал, залаял басом. Послышался упругий удар, будто спрыгнули с небольшой высоты. Пёс рванулся вперёд и вырвался. Арлетта ахнула, едва не упала и не успела опомниться, как мимо, тяжело топая, промчался кто-то. Яростный лай заглушил все вечерние звуки. Плясунья изловчилась и всё-таки не промахнулась, вновь ухватила несущийся мимо яростный сгусток косматой шерсти, правда, на это раз за хвост. Протащив хозяйку по земле, Фиделио, наконец, унялся и заскулил, пытаясь объясниться. Но без его объяснений всё было ясно.
– В повозку влезли, да?
Фиделио снова зарычал.
В повозке всё было на своих местах. Оставив Фиделио на страже, Арлетта сейчас же нырнула за переднее колесо, ощупала тайник, драгоценную казну, которая сегодня пополнилась очень и очень солидно. Внутрь не полезла. Все запоры и тайные метки Бенедикта оказались на месте. На месте была и мелочь в мешочке, отложенная Бенедиктом на текущие расходы, и все прочие вещи.
– Ага, – сказала Арлетта, села на сундук и задумалась. – А ведь это не вор, слышь, Фиделио, не вор, а совсем даже наоборот. Обложили ночного брата. Улики ищут.
«Четыреста гульденов. За десять дней вдвое награду увеличили. С ума сойти. Ведь если к тем деньгам, что мы уже собрали, добавить эти четыреста, и на дом хватит, и на господскую карету, и на мебель останется. И ездить больше не придётся. Никуда. Никогда. Никаких тряских дорог, никакой грязи, никаких разбойников. Не придётся больше терпеть и мучиться. Конечно, шпильман вору первый друг, да только есть и иная мудрость. Своя рубашка ближе к телу. И всего-то надо – выдать опасного колдуна-двоедушника. Можно сказать, доброе дело сделать».
Шею холодило что-то. Нитка стеклянных бус. Арлетта осторожно сняла их, положила рядом, покатала по сундуку. Что-то холодно стало. Зябко.
В своём доме непременно надо такой порядок завести, чтоб всегда тепло было. Угля и дров чтобы вволю. Одежды накупить мягкой, свободной, и башмаки новые, обязательно на заказ, точно по ноге, чтоб нигде не давило, не тёрло. А по дому можно босиком ходить, постелить повсюду ковры, пушистые, тёплые, чтобы нога тонула. И занавески длинные, плотные, от пола до потолка, чтоб без сквозняков. А снаружи ставни устроить, чтоб уж наверняка никакого беспокойства. Ни от кого.
Раздался знакомый скрип костылей. Фиделио тявкнул и заколотил хвостом по полу.
– Арлетта? Спишь?
– Сплю, – отозвалась Арлетта и, как могла, бесшумно шмыгнула за занавеску. Ночной брат, он же колдун-двоедушник, завозился, влез в повозку, растянулся на полу. Звякнули стеклянные кругляшки.
– Что, бусы разонравились?
– Нет, – шепнула Арлетта.
– А чего? Обидел кто?
– Нет. Спать хочу.
– А… Ага… Та-ак.
– Что?
– Ничего. Спи, бабочка. Летние ночи коротки.
– Завтра утром к гадалке меня проводишь? Говорят, хорошая гадалка, правильная.
– Провожу. Почему бы нет.
Голос у него какой-то… Только что дразнился, насмешничал и вдруг… будто горькой полыни наелся.
Фиделио влез на постель, завозился, устраиваясь, лизнул хозяйку в щеку. Мол, спать давай, нечего тут. Но глупая хозяйка сидела на полу, привалившись спиной к койке, и упорно смотрела в темноту.
– Какие у тебя глаза?
Честное слово, не хотела она с ним говорить. Само сказалось.
– Какая разница? – устало удивился ночной брат. – Ну, голубые.
Тихий равнодушный ответ из дальних далей, заросших сухой полынью. Сказал и замолк. Даже дыхания не слышно. Молчит и молчит. Только Фиделио пыхтит над ухом.
– Кто ты? – ляпнула Арлетта.
– Ночной брат. А ещё оборотень, колдун, упырь и мертвец ходячий.
А про двоедушника ничего не сказал. Не слушай его. Не говори с ним. Заморочит, заколдует, помешает правильно думать. «Сам себе не поможешь, – говаривал Бенедикт, – никто тебе не поможет. Сам себя не любишь, никто тебя не полюбит». Настоящая удача выпадает раз в жизни. Надо хватать её, хватать за хвост, как Фиделио, пока не поздно. И тогда всё сбудется: дом, экипаж, хорошей еды вволю. Чего ещё человеку надо?
– Почему тебя ловят? Что ты сделал?
Вот длинный язык. Что ж тебе неймётся, канатная плясунья? Ведь решила уже. Правильно решила.
Ночной брат шевельнулся, помолчал, но всё же ответил:
– Спроси лучше, чего я не сделал.
– Чего ты не сделал?
– Не остался. Сбежал. Себя пожалел. Теперь и хотел бы вернуться, да нельзя.
– Почему?
– Будут пытать, а потом убьют.
– Почему убьют?
– Не знаю. Обещали наградить и отпустить.
– А на самом деле?
– Наградили. Отпустили. А потом засаду устроили.
Полынная горечь, степная жестокая жажда, безжалостно раздирающая сухой рот.
Хлопнуло полотно крыши. Зашелестела липа. Зазвенели медные пластинки над палаткой гадалки. Должно быть, перед ранним июньским восходом поднимался утренний ветер.
– Спишь? – шёпотом спросила Арлетта и услышала в ответ:
– Сплю.
