– А ты… – начала было она и запнулась. Ну давай же, дуралей, колдуй, ворожи. Делай что-нибудь, чтоб я передумала. – Спой мне, – вырвалось у неё, – спой что-нибудь такое, за что в болотах топят и на костре жгут.
А он взял и ничего не ответил. Молчит, как пень. И ведь слышно, что не спит. Дышит неровно. Но молчит. Значит, так ему и надо. Потерпеть до завтра, завтра прямо с утра к гадалке, и дело с концом. Много денег и новая жизнь. Новая, счастливая, в которой можно сидеть за одним столом с важными господами, а плясать на балу – только для удовольствия. А лучше совсем не плясать.
– Гут нахт. Шла-афен. Спа-ать.
Повозка качнулась, принимая Бенедикта, трезвого, но сонного и ворчливого.
«Пёсья кровь!» – подумала Арлетта и бросилась, как в слепой прыжок без плаща и страховки.
– Некогда спать! Запрягать надо.
«Ой! Куда ж это меня несёт?! Зачем?! Зачем?! Зачем?!!»
– Чё, сей минут? А дньём нельзя-а-а?
– Сейчас! – Арлетта налетела на вялого Бенедикта, зашептала торопливо, на ходу соображая, как убедить его быстро и надёжно, – вечером к нам влезли, обшарили тут всё.
Бенедикт тут же проснулся и задал самый важный вопрос:
– Деньги?
– Не нашли. Поехали, пока чего похуже не случилось.
– Верно. Апсольман. Петит клеве гёл. Уи, я пошёл за лошадь.
А ночной брат всё молчал. Ничего не сказал, ни за, ни против. Но упряжь разобрал живо и запрягать помог.
Городской стены с воротами в Чернопенье не было. Так что развернулись по сырому лугу, мягко покачиваясь, выбрались на дорогу. Покатили потихоньку. Фердинанд хорошо отдохнул, шёл бодро. Фиделио высунул морду, с удовольствием принюхивался к свежим дорожным запахам. Арлетта взобралась на постель, пнула его, чтоб потеснился, уткнулась лицом в собачью шерсть и заплакала. Представила все будущие лиги, мили и вёрсты, все часы и дни бесконечной работы. Лизнула старую мозоль от шеста и заплакала ещё пуще. Так бы и плакала до самого Верховца, если б не бешеный, настигающий стук копыт.
– Стойте! Тпру! Стоять!
«Ну вот, – шмыгнув носом, подумала Арлетта, – сделала глупость – получай. Теперь не только награду не дадут, но ещё и в сообщники запишут».
Слабая надежда, что, может, это простые разбойники, быстро увяла. Всадники, плотным кольцом окружившие повозку, бренчали и звякали, как воз с медной посудой. Кирасы, наколенники, солдатские шпоры и куча всякого оружия. Стражники или солдаты. Много. Больше десятка. Гораздо больше. Неужто целую армию за ночным братом послали? Ну да, так и есть.
– Вы фигляры, что в Чернопенье представляли?
– Уи, – выдохнул Бенедикт, и Арлетта поняла, что он сильно напуган.
– Там многие представляли, – нахально, с растяжечкой, сказал ночной брат. Этот будет драться. Драться, пока не убьют.
«Ни за что не вылезу, – упрямо подумала канатная плясунья, – буду сидеть тут, и пусть они там хоть все друг друга поубивают».
– Эти? – спросил некий солидный, весьма уверенный голос.
– Вроде эти, – подобострастно доложил другой голос, менее солидный.
– С ними ещё девка была, – добавил третий.
«Надо бы спрятаться», – встрепенулась Арлетта. Но тут Фиделио, смекнувший, наконец, что любимой хозяйке грозит опасность, высунул лохматую башку из-под полотнища задней стенки и выдал своё коронное «р-р-р-гав!». Увиденное снаружи псу не понравилось, и он залаял, как в бочку заколотил, часто и громко.
– Сидеть! – вскрикнула канатная плясунья, но поздно.
Раздался треск рвущейся ткани, пахнуло ветром и пылью, и её выдернули из повозки, с маху усадили в чужое седло. Арлетта завизжала как можно противней и попыталась заехать нахалу локтем по кадыку. Промахнулась, но попала по носу. Крепко попала. Руки, державшие её, разжались. Зато челюсти выскочившего из повозки Фиделио, должно быть, сомкнулись на чём-то живом и чувствительном. Не то на коне, не то на человеке. Хотя кони таких слов не употребляют.
Соскользнув с лошади, Арлетта приземлилась на все четыре. Всё вокруг содрогалось от ударов копыт. Понимая, что сейчас её неминуемо растопчут, она наудачу метнулась вперёд и, вот повезло, наткнулась на колесо повозки. Недолго думая, нырнула прямо под облепленное свежей грязью днище, и живо пробралась вперёд, к козлам. К Бенедикту и к нему, к этому… из-за которого все неприятности. Этот и втащил её наверх, запихнул в повозку.
Фиделио разорялся, не переставая. Должно быть, вознамерился перекусать весь отряд.
– Ко мне! – крикнула Арлетта, опасаясь, что его затопчут или зарубят. Но вредный пёс, ясное дело, не послушался.
– О, вот и девка! – обрадовался кто-то.
– Что-то она неказистая какая-то, – хмыкнули совсем рядом.
Запахло потом и кожей, словно кто-то перегнулся с седла, стараясь разглядеть девицу поближе.
– Не пугайт её, – привычно затянул Бенедикт, – она есть ребьёнок ещё. Сущеглупая, ничего не понимает.
– Уберите собаку, – рявкнул начальственный голос.
– Место! – негромко сказал ночной брат.
И стало тихо. Фиделио, предатель, мгновенно унялся, забился под брюхо невозмутимого Фердинанда, жалобно заскулил. Как же, обидели бедную собачку. Опять помешали веселиться.
– Поедете с нами.
