Бенедикт, кряхтя, слез с козел и ушёл с Максом. Фиделио преданно увязался за ними в надежде где-нибудь что-нибудь урвать. Пахло тут, по его мнению, просто упоительно. Фердинанд намекающе фыркнул. Мол, распрягай, приехали. Арлетта устало всхлипнула. Кажется, пока обошлось. Хотя этот экзорсист может и сюда за ними последовать. А может и не последовать. Теперь по их следам целое войско прошло. Да и замок этот далеко от главной дороги.
Ох, и чему ты, дура, радуешься. Себе же хуже сделала. Как всегда.
Нежно запахло лесными травами. Шеи коснулись чужие руки, звякнули, ложась на место, холодные бусы.
– Вот, – сказал ночной брат, – а то потеряешь, снова плакать будешь.
Ишь, развеселился. Прямо расцвёл, как сорняк в огороде.
– Шпильманы не плачут, – строптиво отрезала Арлетта.
– Конечно, – согласился ночной брат и провёл пальцем по её замурзанной щеке.
Арлетта вывернулась.
– Ты! Не смей надо мной смеяться.
– Разве я смеюсь?
– Улыбаешься. Я точно знаю.
– Как же тут не улыбаться, когда ты на дворовую кошку похожа. Такая же замурзанная. Пошли к колодцу.
– Отстань!
– Пошли-пошли. В таком виде работать нельзя. Публика напугается.
Арлетта знала, что он прав. Грязь, собранная под телегой, свисала с волос сухими сосульками, стягивала кожу на лице и руках. Ладно. Дело прежде всего. Публику, тем паче знатную, пугать не следует.
Прихватив ведро, пошли к колодцу, как-то уворачиваясь от снующей во все стороны челяди, солдат и всадников. Одна Арлетта ни за что бы не справилась. Ночной брат обнял её за плечи, опёрся как на второй костыль, шёл тяжело, но при этом умудрялся никого не толкнуть и ни во что не врезаться.
– Отчего у тебя нога не заживает? – подозрительно спросила Арлетта, усмотревшая в таком способе передвижения просто желание пообжиматься.
– Не знаю. А ведь и верно… Три недели прошло. Пора бы уж костыли бросать. Только не выходит почему-то.
Это прозвучало так растерянно и печально, что Арлетта устыдилась.
– Потому что ты не шпильман, – нашла она понятное объяснение. – Бенедикт давно бы уже бегал.
– Ага. Жаль, что я не Бенедикт.
Плеск воды и скрип колодезного ворота доносились оттуда же, откуда тянуло до тошноты густыми запахами жареного мяса, острых соусов и солдатской похлёбки. Но ночной брат вдруг остановился. Прямо как охотничий пёс сделал стойку на шорох женской юбки.
– Ну, чего стал?! – не слишком любезно рявкнула хозяйка юбки.
– Простите, добрая госпожа, загляделся.
– Ишь, загляделся он. Глядел бы лучше, куда прёшь.
– Ещё раз прошу прощения, госпожа. Впрочем, скорее, это ваша вина. Нельзя быть столь прелестной.
– Гы! Рыжий нахал! Откуда ты такой выскочил?!
– О, из чужих краёв. Милосердная судьба привела меня сюда, чтобы я встретил вас.
– Гы!
И пошло, и понеслось. Голос бархатный, мягкий. Слова сплетает как хитрую паутину. Местная девица сначала билась в словесных сетях, но вскоре лишь тихо жужжала, как большая жирная муха. Арлетта, которой некуда было деться, слушала всё это, медленно наливаясь злостью. Хотела было пнуть не в меру любезного ночного брата, но, как всегда, промахнулась.
– Конечно, мы всего лишь жалкие фигляры, – продолжал разливаться он, – представление будет вечером.
– Ага. Нам позволили прийти поглядеть. Только я, верно, не пойду. У меня уже ноги гудят. Совсем с этой свадьбой все ума решились. Бегаем как бешеные мыши.
– Жаль. Представление занятное. Это вот племянница моя. На канате пляшет. Только, глупый ребёнок, так в дороге перемазалась, людям показаться стыдно.
– Хм, – сказала девица, видимо разглядывая Арлетту.
Арлетта сдерживалась из последних сил. Даже кулаки стиснула. Нельзя орать. И в рожу никому вцепляться нельзя. В любой сваре всегда шпильманы виноваты.
– Ладно, – решилась девица, – идём со мной. Сведу твою племянницу в прачечную. С утра стирали, так, может, тёплая вода ещё осталась.
– Премного благодарен. С детьми всегда столько хлопот. Ой!
На этот раз Арлетта ткнула большим пальцем под рёбра и не промахнулась. Болезненный вопль ночного брата местная девица поняла по-своему.
– Э… Ты от природы хромой – безногий или как?
– С каната сорвался. Лекаря говорят, со временем пройдёт.
– Бе-едненький.
Вот как он это делает? Ну как? Ведь как смерть страшный. Веснушки, лишай, бородавки… Всё, что Бенедикт щедрой рукой на него налепил. Да ещё и хромой. Да ещё и презренный шпильман, с которым не только говорить, рядом стоять зазорно. А она воркует как голубица. Колдун, упырь, двоедушник. Или девица попалась какая-нибудь совсем завалящая.
