– За зверинцем под навесом пока положили, чтоб публику не отпугивать. Пойдём уж, провожу, – проявил неожиданное благородство сидевший на корточках у Арлеттиного ложа Вальден, – только недолго. Мой выход скоро.
Вальден, ловко лавируя в лабиринте палаток и повозок, довёл её почти до конца, кивнул в сторону фургонов, от которых отчётливо пахло зверинцем, и убежал, торопясь не пропустить свой выход. Остаток пути Арлетта проделала сама. Спотыкалась, шаталась, шарахалась от натянутых верёвок, которые то и дело возникали неизвестно откуда. Едва не наступила на забытые навозные вилы. Так выяснилось, что смотреть надо не только по сторонам, но и под ноги. И всё-таки дошла. Накрытый рогожкой гроб стоял под навесом, где держали лопаты, грабли и корм для лошадей. Рядом ни души. Все заняты в представлении.
Конечно, это не он. Не может быть, чтобы Бенедикта, как реквизит, уложили в этот нетёсаный ящик. Она потянула рогожку на себя. Не он! Бенедикт… Он же красивый… Лёгкий такой… Кудрявые волосы белой шапкой.
Остатки желтоватых кудряшек окружали широкую бледную лысину. И лицо широкое, одутловатое, с глубокими складками вокруг носа и рта. Тяжёлый, грубый, совсем чужой. Арлетта закрыла глаза, коснулась куртки с плохо отмытыми пятнами крови. На этой куртке она наизусть знала каждый стежок, каждую латку. Бенедикт. Лет десять она его не видела. Ничего не осталось: ни лёгкости, ни силы. Всё забрала дорога. Ему бы отдохнуть, да не заработали они на тихий дом и долгий отдых. Во всём она одна виновата, девочка-неудача. Работала мало, калечилась то и дело, заботы требовала.
Арлетта присела у гроба на подвернувшийся чурбачок. Спина болела, и ноги держали плохо. Перед ней была хлипкая загородка из верёвок и палочек. За загородкой кусок истоптанного копытами поля, из которого местами ещё торчали пучки сухой травы. За полем кусты с пожухлой листвой, невысокие растрёпанные деревья. Замученный людьми подгородный лесок. Небо, сырое и серое, как полотно палатки. Картинки, которые показывал ночной брат, были куда веселее и ярче. Смотреть ни на что не хотелось. Арлетта никак не могла приспособиться. Далёкое казалось близким, близкое далёким. Может, это от слёз. Так ведь она не плачет. Шпильманам плакать не полагается.
Через поле пронеслось нечто чёрное. Громадная собачища самого грозного вида, перемахнув через ограду, подлетела к Арлетте и, жалобно скуля, ткнулась мордой в колени. Фиделио. Нашёлся. А ведь она про него и думать забыла. Пёс был грязный, нечёсаный, весь в репьях. Непутёвая хозяйка погладила тяжёлую голову и принялась осторожно выбирать их. Рядом фыркнули, заржали тихо и печально. Поверх верёвок тянул морду Фердинанд, которого она помнила жеребёнком. Соловым, почти золотистым. Теперь светлая грива стала совсем белой с печальным сероватым отливом, крестец не по-хорошему выпирал из-под выцветшей шкуры.
– Поседел ты, Фердинанд, – сказала Арлетта, – видишь, теперь ты глава семьи. Самый старший Астлей.
Бенедикта хоронили на следующий день. Погода снова была серая, ни то ни сё. Ни дождя, ни солнца. Хоронили без отпевания, у дорожной развилки. Левая дорога – в город, правая – к некоему монастырю, название которого канатная плясунья не запомнила. День был воскресный, работать не полагалось, поэтому народу собралось много, почти вся труппа. Три десятка людей, ранее бывших только звуком и запахом. Арлетта никого не узнавала. Лица и фигуры, слишком плотные, слишком настоящие, её пугали. Она стояла рядом с Вальденом, среди семейства Барнум, и ничего не чувствовала, только хотела, чтобы всё это поскорее закончилось. Издали доносился скулёж Фиделио, которого решили с собой не брать, привязали к повозке.
Потом её потянули на поминальный пир. За чей счёт собирались гулять, она не поняла. То ли все скинулись, то ли господин Барнум расщедрился, то ли всё это предполагалось вычитать из Арлеттиного жалованья. Она посидела немного со всеми, поглядела на круг, на котором соорудили временный стол, на некрашеные лавки для публики, на натянутый на страшной высоте канат, на котором предстояло работать, и тихонько ушла. На улице по-прежнему было серо и холодно. Осень, осень, бесконечная осень.
Арлетта забилась в свою повозку. Зажгла жаровню. Сейчас она видит, и никто не посмеет ей запретить хоть немного погреться. Всё было как всегда, всё на своих местах. Ложки, кружки, котёл, сковородка. Пустой ларь для еды. Пуховка и гребень. Привычное, своё, не менявшееся уже много лет. Только она не знала, что оно такое грязное, засаленное и потёртое. Рабочий костюм Бенедикта на распялочке. Её старое трико, перештопанное вкривь и вкось совсем не подходящими по цвету нитками. Донельзя обшарпанный сундук с кучей шпильмановских сокровищ. Внутри тусклое желтоватое зеркало. В зеркале патлатое страшилище, похожее на мелкого болотного упыря. Арлетта-бабочка, любимица публики. Ох, не то что-то показывал ночной брат. Видать, у него со зрением тоже не всё в порядке.
