Виктор затаил дыхание. Глупая ревность, как и угрозы женщины, вылетели из головы. Юри часто рассказывал о себе, но редко делился чем-то по-настоящему важным и личным. Сейчас он переступил через себя, взяв за руку неопытного в отношениях Никифорова, провел через порог очередной ступени. Виктор молчал, чтобы не сбить, не разрушить то интимное, что воцарилось между ними. Тишину, пронзенную доверием, открытостью Юри. Мир в комнатке замер и затих, притаившись, прислушиваясь к негромкому голосу. Он видел, японцу самому хочется рассказать, поделиться с ним, именно с Виктором, а не с кем-то другим.
- Я был выброшен в эту темноту так резко, внезапно, что совершенно растерялся. Это был новый мир для меня, полный неизвестности, а неизвестность, как правило, страшит сильнее боли или смерти. Поэтому отчаянно искал приложение себе, своим талантам, в привычном мире. Что-то, что позволило бы не считать себя обузой, стать полноценным членом общества, пусть по-своему, - Юри говорил плавно, перед глазами вспыхивали страшные картины. Виктор видел его в темноте, растерянного и напуганного, как ребенка, проснувшегося от страшных кошмаров. Каково это - ослепнуть? Он не знал, боялся узнать. А Юри пережил это, прошел и стал сильнее. Сила воли и упорство восхищало. - Поэтому я записал пару монологов, пробных “черновиков” на диктофон и отослал в несколько издательств. Одно из них заинтересовалось возможностью открыть людям мир слепых, но помнящих буйство красок. Ко мне приставили Лизу, я записываю на диктофон главы, она печатает их, затем читает, и мы вместе их перерабатываем. Кстати, я только потом узнал, что она замужем за редактором. Это была своеобразная проверка моих талантов. Сам был удивлен, когда книга получила признание критиков.
Виктор не знал, что сказать. Столько всего навалилось сразу. Откровения Юри, облегчение от того, что женщина занята, значит, ничем не угрожает ему. Картины, образы, мысли и чувства - все это поглощало Никифорова. Недостающие кусочки в образе Кацуки вставали на свои места.
- Ты пишешь только о своей жизни? - с трудом выдавил он.
- Нет, - Юри светло улыбнулся. - На самом деле, о жизни слепых была только первая книга. Теперь я… хм… - он смутился.
Виктор поерзал, подгоняемый почти охотничьим азартом. Это что тут за секреты такие? Юри никогда не стеснялся ни себя, ни своих поступков или ошибок, которые так или иначе допускают все люди, даже зрячие, что уж там говорить о слепых. И хотя румянец в такие моменты заливал его лицо, он никогда не опускал голову, не прятался за волосами.
- Ты?..
- Пишу любовные романы, - Юри вспыхнул.
Сейчас, спустя какое-то время после знакомства и несколько стен вежливости, Кацуки предстал в истинном свете. Стеснительный, легко краснеющий, эмоциональный, многое принимающий близко к сердцу. Это настолько ярко дополняло образ спокойного, цельного парня на берегу, что Виктор… Он не мог подобрать слов. Впервые в жизни он внимательно наблюдал, как раскрывается перед ним заинтересовавшая его человеческая личность, и переносил свои впечатления на лед. Музыка в ушах звучала все громче, требовательнее, как было только в молодости. Вдохновение возвращалось. Юри стал вдохновением. Слой за слоем, каждый из которых - тончайшая полупрозрачная пленка - Никифоров открывал себе противоречивую человеческую натуру.
Виктор смотрел на профиль Кацуки, на его незрячие глаза. Глубокого шоколадного цвета, при правильном освещении иногда казалось, что они несут в своих глубинах малиновый оттенок. В отличие от фотографий многих слепых, просмотренных Никифоровым в Интернете, глаза Юри не застилала пелена. Ничто не говорило об увечье, кроме расфокусированного взгляда и мелких шрамов на висках. Они паутинкой уходили под волосы. Шрамы украшают мужчину. Виктор всегда считал это своеобразным утешением для тех, кто не сумел уберечь собственную внешность. Поэтому берег лицо, руки, прятал синяки от тренировок под слоями дорогой одежды и тонального крема. Встречают ведь по одежке. Шрамы Кацуки Юри были незаметны, тонкая паутинка, скрытая темным загаром, если не присматриваться, то заметить тяжело, особенно, когда он надевает широкие очки. Те прячут почти все.
Юри забрался с ногами на диван, обхватил колени руками и водил пальцами по верхней части стопы. Дома он ходил только босиком, как любой слепой, зависящий от ощущений. Любых ощущений. Мебель никогда не переставлялась, ковры не появлялись, а Виктору нравилось слушать, как шлепает Юри ему навстречу. Негромко, удивительно уютно. С тоской вспоминал о Маккачине. Наверное, большой и шебутной пудель стал бы огромной проблемой для привыкшего к спокойствию и определенному порядку в каждой сфере жизни слепого.
