Да простит Господь его грехи! Каким хорошим товарищем был Заги! Что-то мучает меня. А что – сам не могу понять. Не знаю, мучительно ли так погибнуть… Смогу ли так я или нет? Не знаю. Нет, он не должен умереть, не должен, не должен, не должен!.. Я устал. Но надо сделать так, чтобы товарищ его не узнал о гибели Заги. В пятницу поеду в Шахабад. Я найду мать Хушанга в больнице. Я проведаю его. Нет, этого недостаточно, я буду помогать ему, чтобы он не догадался. Чахоточные больные очень впечатлительны. Вероятно, он заболел от свинцовой пыли… Друг Заги… Я должен ему помочь. Я найду его хоть под землей. Возьму дополнительную работу. Не знаю: умею ли я плакать?.. Нет, не знаю. Ох-ох, как плохо! Нельзя плакать. Это непростительно мужчине. У меня мокрое лицо… Нужно глубже вздохнуть… На сей раз это не мухи. Это вошь, она ползет по спине. Вот поползла выше. Это подарок из шашлычной Хак Дуста. Я ее принес оттуда. Я почесался, но это не помогло, она переползла на другое место. Вчера в челоукебабе был песок, а мосама из баклажанов оказалась недоваренной. Потом я порезал палец кончиком ножа. Сейчас, когда я вспомнил об этом, палец заболел еще сильнее. Этот Хак Дуст ловко нас обдуривает. Если бы не Аббас, я совсем свалился бы. Я не владел собой. Голова закружилась. Когда Аббас заметил, что мне плохо, он увел меня. Больше я уж ничего не соображал. Очнувшись, я увидел, что нахожусь в комнате Аббаса. На следующий день мне было стыдно смотреть ему в глаза. Какая мерзость!.. Все кругом было в блевотине… Ох, как плохо! Ну ладно! Нечего было так напиваться. «Пусть водка и не твоя, да желудок-то твой!» «Эх, – сказал я тогда, – за твое здоровье, поехали!» – и пошел хлестать стакан за стаканом. Я потерял чувство меры. Теперь нужно держаться. Аббас проявил большое гостеприимство. Он промыл мне кровоточивший палец, перевязал его. Потом довел до дому. Очень способный парень! Как он хорошо играет на скрипке! Он хотел поиграть немного, но я его остановил. «Нет, нет, не надо, – попросил я, – отложи скрипку в сторону, ведь убили нашего товарища, теперь у нас у всех траур!» Если бы он тогда заиграл, я бы не сдержался и заплакал.
Всех потрясло это известие. Даже у Али Мобтади выступили слезы. Он всхлипнул и вышел из комнаты. Только Мусаиби продолжал спокойно править корректуру. Тень от его носа падала на стену. Я вышел из себя и сказал Мусаиби: «Ведь настоящее товарищество не может быть фальшивым! Этот Заги пятнадцать дней работал с нами. Он погиб за нас. Он защищал наши права!» Мусаиби ничего не ответил и попросил у Юсефа квадрат. Я знаю, о чем он думал. Наверное, он говорил себе: «Вам хорошо, а если я потеряю работу, кто будет кормить моих детей?» Будь проклята эта жизнь!
Завтра надо будет сменить одежду. Вчера я всю ее испачкал в крови. А Шукуфа плакала из-за котят, которые задохлись в постели… Почему все еще качаются верхушки сосен?.. Поднялся легкий ветерок… Сегодня Юсеф налетел на дерево и сломал багажник велосипеда. У Юсефа на губах выступила лихорадка… Квадрат… Вчера я выпил семь бутылок лимонада и все равно не утолил жажду. Нет, это несомненно типографская ошибка. Что ж, значит, завтра в газете дадут опровержение? Хорошо, завтра я надену свою черную рубашку.
Почему про Аббаса, у которого косят глаза, не говорят «косоглазый Аббас»? Ква-драт, ква-драт… Завтра газеты… Черная рубашка… Завтра…
Сеиду Насролла Вали на семьдесят четвертом году однообразной жизни с ежедневными хождениями по улице Хаммаме Вазир из дому на работу и обратно впервые пришлось отправиться за границу, и не куда-нибудь, а в Индию. Надо сказать, что до сих пор Сеиду Насролла вообще не доводилось совершать больших путешествий хотя бы и внутри страны, он даже не видел Кашана – родины своих отцов. За всю свою жизнь он один-единственный раз выезжал на три дня в Демавенд. И то в дороге ему пришлось испытать столько неудобств и трудностей, что у него отбило всякую охоту к путешествиям. Если же к этому добавить, что, вернувшись, он нашел свою квартиру ограбленной, то станет ясно, почему в сердце Сеида Насролла зародился безотчетный страх перед путешествиями.
Поскольку вся жизнь Сеида Насролла была посвящена овладению знаниями и наукой, он женился всего лишь два года назад. Как знаток персидской литературы, арабского и французского языков, западной и восточной философии, мистических учений, древних и современных наук, Сеид Насролла был очень знаменит, хотя сам ничего и не написал. Всю свою жизнь он ежегодно приносил какую-нибудь каплю знаний и мудрости на алтарь человечества. Он не был похож на ученых и литераторов, которые добивались славы при поддержке какого-нибудь политического учреждения, при помощи лиц, эмигрировавших за границу, или сочинением длиннейших и обширнейших статей в свою защиту. Он не был похож и на тех, кто достигал благополучия составлением комментариев на полях какой-нибудь захудалой книжонки, воровством рифм и сочинением пошлых стишков. Он был не из тех, кто во имя собственных интересов действовал лестью и подхалимством.
