Вскоре известие о поездке Сеида Насролла распространилось повсюду, сослуживцы и друзья начали поздравлять его и желать всяческих успехов. Однако Сеид Насролла напускал на себя важный вид, прикрывал глаза и, покачивая головой, говорил:
– Чего только не совершишь ради любимой родины!
Наконец после месяца гаданий, советов с астрологами, в счастливый день и час, пройдя под Кораном, проделав все необходимые церемонии и преодолев суету фотокорреспондентов, которые его многократно фотографировали, Сеид Насролла отправился в путь.
Дорога от Тегерана до Ахваза показалась ему очень трудной. Но все же он успел проверить в Ахвазе работу местного отдела просвещения и кратко проэкзаменовать учащихся, а так как говорили там по-арабски, то ученый очень придирался к произношению. Затем он принял руководителей государственных учреждений, каждый из которых стремился зазвать его к себе в гости, но, чувствуя себя усталым и больным, отклонил все до одного приглашения. Эти казенные церемонии, подготовленные специально для печати речи, которыми он был вынужден повсюду обмениваться, и, наконец, поток лести в газетах утомляли его все больше. Сеид Насролла мечтал только о том, чтобы ничто не нарушало спокойного и однообразного течения его жизни. Между прочим, он решил написать в честь Хакима Баши Пура высокоторжественную, пересыпанную благородными арабскими выражениями и философскими и религиозными рассуждениями статью. Правда, он никак не мог выбрать для этого времени: тяготы пути заполнили все его существование и не давали ему возможности выполнить эту задачу. Всякий раз, когда автомобиль проезжал по ухабистой и опасной дороге, у Сеида Насролла сжималось сердце, он шептал молитву, доставал из кармана платок и вытирал пот со лба.
В Хоррамшахре ему устроили достойную и почетную встречу, заранее приготовили билет на пароход и все необходимое для путешествия. Ночью на квартире у начальника местного отдела просвещения Сеид Насролла видел тревожные сны. Утром вместе с хозяином дома он отправился полюбоваться устьем реки, однако больше заинтересовало его море. С удивлением и любопытством смотрел он на финиковые пальмы, росшие по берегам реки, на лодки и белые пароходы, которые стояли на рейде. Раньше он видел море лишь на географических картах, а финиковые пальмы – на картинках в книжках. Сейчас же Сеид Насролла узрел все это собственными глазами. Тотчас же вспомнил он и прелести путешествий, и сами путешествия, которые так восхваляли древние в своих книгах. Мир представился ему обширным и удивительным. Он даже сказал про себя: «Много же нужно путешествовать, чтобы приобрести жизненный опыт» – и почувствовал какое-то философское самодовольство. Однако едва ученый подумал, что сегодня ночью надо садиться на корабль, как сердце его учащенно забилось и он ощутил страшную усталость.
Время до отплытия Сеид Насролла провел в гостях, но на душе у него было неспокойно. Он чувствовал себя так, словно в ближайшие дни ему предстояло лечь на опасную операцию. Разными способами Сеид Насролла старался выспросить у присутствующих все, что они знают о морских путешествиях, и когда под вечер раздался гудок парохода, похожий на стон, сердце Сеида Насролла упало. Но хозяева дома уже взяли его вещи из таможни и погрузили в лодку. Самого путешественника посадили в другую лодку и, разместившись вокруг него, направились к судну. Сеид Насролла крепко прижал к животу портфель со словариком новых слов и фотографиями Хакима Баши Пура. Лодка покачивалась, волны блестели под луной, как расплавленное серебро, темно-зеленые финиковые пальмы молчаливо стояли на берегу.
Сеид Насролла смотрел на все с отвращением и ненавистью, он был похож на верблюда, которого собираются принести в жертву, но перед смертью разукрашивают. Сеиду Насролла показалось, что все эти церемонии устраиваются специально для того, чтобы его обмануть. А лодка покачивалась, и морская волна плескалась через борт. Сеид Насролла почувствовал, что жизнь его подвергается опасности. Чтобы скрыть волнение, он завел беседу на изысканном арабском языке с гребцом лодки. Однако лодочник с трудом понимал его и отвечал корявым языком, чем, надо сказать, немало огорчил Сеида Насролла. Именно тогда он понял, что во всем мире не найдется ни одного араба, с которым он смог бы поговорить по-арабски!
Пароходы издали сверкали, как огни иллюминации. Судно, отправлявшееся в Бомбей, казалось самым красивым. Соленый ветер приносил запахи отбросов, гниющей рыбы и тины. Это были неприятные и тяжелые запахи, которых не могло бы разогнать и освежающее дыхание бури.
