Первое и самое простое, что приходит на ум, это желание поиздеваться надо мной. Но я вовремя успеваю прикусить себе язык. Закрываю глаза и будто снова оказываюсь на пороге своей квартиры, у входа стоит букет белых лилий. Я открываю дверь и первое, что вижу, это одежда, разложенная на полу, в точности такая же, какая была на мне в тот роковой день. Стараясь справиться со своими эмоциями, я поднимаю глаза и читаю мерзкое послание на зеркале: «С годовщиной».
– Он хочет, чтобы я жила прошлым, – выдыхаю я. – Он воспроизвел тот день с таким вниманием к мелочам, чтобы я точно знала: он рядом, и он следит за мной…
Я встаю с дивана и начинаю ходить по комнате. Глаза бегают от стеллажа, забитого профессиональной литературой, до серого окна, за которым бушует стихия.
Я точно заперта между двух миров: незыблемой теорией и неподвластной мне реальностью. В растерянности кручусь на месте, пытаясь вновь нащупать мысль, так неожиданно посетившую меня секунду назад.
– Что, если он действительно все эти годы был где-то рядом и следил, упиваясь тем, как я разрушаю свою жизнь? Он уничтожил не только тело, но и все, что было важным для меня, – рассуждаю я вслух, закрывая уши руками, чтобы не отвлекаться на внешний мир. – Я думала, что это его способ сказать мне, что он вернулся. Но что, если он никогда и не уходил?
– Ты спрашиваешь меня? – доносится откуда-то издалека голос доктора Крамер, но я не обращаю на нее внимания.
Упираюсь взглядом в фигуру попугая. Мои резкие движения, вероятно, заставили его остановить свой ритуал чистки перьев, и теперь он с интересом разглядывает меня.
Я наклоняюсь к нему, так близко, что кажется, будто вижу только его большие умные глаза. Глаза – блюдца.
– Он хочет, чтобы я замкнулась в себе. Хочет видеть меня одинокой и раздавленной… – продолжаю рассуждать я, опускаясь на диван.
– Зачем ему это?
– Знаешь, убийцы любят возвращаться на место преступления и проживать заново все то, что они когда-то сотворили. Это своеобразный ритуал, чтобы ничего не забыть, чтобы снова напитаться страхом и болью своих жертв. Это его место силы.
– Может быть, тогда стоит все-таки переехать? Зачем ты себя так мучаешь?
– Нет. Это ничего не изменит. Его место силы – не стены, а покалеченные жизни. Я уверенна, что он был там в тот день и наблюдал за моей агонией. Может быть, стоял за одной из дверей этого чертового дома и мастурбировал, глядя в глазок. Почему нет? Он с такой легкостью попал ко мне в квартиру, что мешало ему сделать это с любой другой?
– Ты говорила об этом своему другу из полиции?
– Нет, – выдыхаю я, сжимая виски руками. Голова трещит. – Я только сейчас поняла, как это все могло быть.
– Хорошо, а что дальше? Он получил свой заряд, и все?
– Нет, он не остановится.
– Ты говорила об этом и в прошлый раз, но он появился только сейчас, почему? – напоминает мне Глория. – Ты была уверена, что насилие для него – это подчинение и власть, и он скоро захочет большего. Захочет уничтожать. Думаешь, он эволюционировал в своей мании?
– Полагаю, я скоро об этом узнаю. Но пока что ясно одно, он хочет видеть меня раздавленной.
– И ты позволишь ему это?
После визита к доктору Крамер я, не раздумывая, еду в «Вудленд парк», где расположен один из хорошо оборудованных и недорогих тиров, куда может прийти любой желающий. Я открыла его для себя три года назад, когда поняла, что без постоянной практики могу потерять не только твердость руки, но и точность выстрела. Во время моей подготовки в ФБР стрельба из огнестрельного оружия была одной из главных дисциплин, призванной не только помочь остановить преступника, но и, в случае необходимости, стать гарантом успешной самообороны. И хоть сегодня мне сложно представить себя участницей погони за преступником, я остро нуждаюсь в осознании того, что, оказавшись один на один с ублюдком, рука моя не дрогнет, и каждый сделанный выстрел попадет точно в цель.
Я прихожу сюда хотя бы раз в месяц. Расставить ноги так, будто врастаю в землю, размять пальцы, сжимающие рукоятку девятимиллиметрового пистолета, снять с предохранителя и наконец-то прицелиться… Дыхание ровное. Спуск такой же жесткий как у табельного «сига»[5]. Мне привычно.
Передо мной мишень – силуэт человека, которая неподвижно висит на расстоянии в пятнадцать ярдов, но стоит мне на мгновение закрыть глаза, как он оживает, и вот уже я слышу его частое дыхание, чувствую тяжесть его тела. Беспомощно мотаю головой, пытаюсь сопротивляться, кричу о помощи, но вместо этого отчетливо слышу: «Он хочет видеть меня одинокой и раздавленной».
Резко открываю глаза и тут же спускаю курок.
Раз, два, три… восемь.
Ладони сильно вспотели, руки трясутся от отдачи после нажатия на спусковой крючок. Убираю пистолет в сторону и нажимаю на кнопку. Мишень медленно приближается ко мне. Из восьми выпущенных патронов два угодили в правую руку, три ударили в тело, один пробил ногу, а два и вовсе пролетели где-то высоко за пределами силуэта. И ни один из выстрелов не поразил цель. Я метилась в голову.
