– Да. Честно говоря, изначально у меня была другая версия, но, когда я назвала фамилии жертв, одна старушка, которая все эти годы работает там в лаборатории, вспомнила их и рассказала об этой необычной гормональной терапии.
– И ты думаешь, эти убийства совершает этот доктор Уинтер Дэвис? Если так, то ему сейчас шестьдесят три года, а ты говорила, что убийца не старше тридцати пяти лет, разве нет?
– Да, все так, но изначально я думала о нем как о серийном убийце, воплощающем в жизнь свою личную травму, пытающемуся победить в конфликте с матерью… наказать ее. Но теперь, зная больше деталей и понимая, в чем именно заключается сходство этих женщин, я допускаю, что убийца может быть старше, значительно старше…
– То есть теперь, по-твоему, мы имеем дело не с каким-то психопатом, случайно выбирающим своих жертв, а с высокоорганизованным убийцей, у которого есть определенная цель. И какова же она?
– Цель есть всегда, даже если убийства на первый взгляд кажутся случайными. У серийного убийцы зачастую есть план и четкое понимание того, что он делает, – говорю я, поднимаясь и начиная мерить комнату шагами. Мне всегда легче думается, когда я нахожусь в движении. – Не стоит наделять «Нью-йоркского скопца» какой-то исключительностью и высоким интеллектом, нет, это все не про него. То, что он делает, это либо месть, либо… попытка что-то исправить…
В голове крутится еще какая-то мысль, но я никак не могу за нее ухватиться. Перед глазами всплывают разные образы: заголовки статей, фотографии с мест убийств…
– Может, он считает себя кем-то вроде санитара леса и очищает наше общество от зараженных? – перебивает ход моих мыслей вопрос Кевина. – Ведь кто знает, к каким еще последствиям могли привести его опыты? Может, он хочет все исправить?
– Интересная мысль, конечно, но мне кажется, у него другие импульсы. Он не санитар, он жертва. Точнее, он считает себя жертвой… человеком, обманутым наукой… он пытается что-то исправить в своем прошлом, в прошлом этих женщин… – я впервые делюсь своими соображениями относительно убийцы с Кевином, при этом он не пытается меня перебить или остановить, напротив, я ощущаю на себе его восторженный и заинтересованный взгляд, и это придает мне силы и уверенности. – В любом случае он единственный, кто знает всех, кто принимал участие в этом исследовании.
Оказавшись на кухне, я достаю из холодильника бутылку вина и разливаю по двум бокалам. Продолжая прокручивать в голове эту версию, я протягиваю Кевину один из них, после чего отхожу к барной стойке и медленно сползаю на пол. Мне нужно личное пространство и глоток холодного «шардоне» с освежающим цитрусовым послевкусием.
Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и точно отгораживаюсь от внешнего мира, вновь погружаясь в пучину страстей, терзающих душу «Нью-йоркского скопца».
– Убийство – это его точка наивысшего сексуального напряжения. Это его оргазм. А дальше… дальше он проживает свою травму… Акт оскопления – это его путь к очищению… к перерождению…
Открываю глаза и одним глотком допиваю содержимое своего бокала, резко вставая.
Кевин сидит на диване в той же позе, что и несколько минут назад, напряженно глядя на меня.
– Ты сможешь найти адрес этого доктора?
– То есть ты снова в деле, так?
– Только если ты меня поддержишь. Одна я не справлюсь, – говорю я, стараясь не переигрывать с жалобными интонациями.
– Что ты со мной делаешь? – обреченно вздыхает Кевин, и я понимаю: этот бой я выиграла. – Но это все завтра, а сейчас мы смотрим «Холодное сердце»!
– Хорошо, – улыбаясь, соглашаюсь я, после чего добавляю: – Только давай закажем пиццу, я умираю с голоду.
Не откладывая в долгий ящик, уже на следующее утро Кевин не просто раздобыл адрес доктора Уинтера Дэвиса, но и предложил проехать к нему в гости, и вот час спустя я уже сижу на переднем сиденье «мустанга», наблюдая, как Кевин, четко следуя инструкциям навигатора, встает в поток машин, съезжающих с Сороковой авеню в сторону туннеля Линкольна под Гудзоном.
Ради этой вылазки я отменила прием всех своих пациентов, а Кевин взял отгул по семейным обстоятельствам. Если мне не изменяет память, такую вольность он позволяет себе впервые, а все потому, что я, согласно его характеристике, взбалмошная и безрассудная любительница.
– Знаешь, я тут подумал, – неожиданно нарушает тишину Кевин, когда мы въезжаем в туннель и в машине становится темно. – Все-таки мы сейчас в тяжелые времена живем… рыночные отношения уже не в цене. В моде сейчас прагматизм. Я – тебе, ты – мне.
Губы растягиваются в улыбке, еще немного, и я точно закачу глаза.
– Хорошо. Чего хочешь? – спрашиваю я, стараясь сдержать смешок, застрявший в горле.
– Ты знаешь, я человек широкой души, но бережливый.
– Скупердяй.
– Я хотел бы это называть бережливостью.
– Называй как хочешь. Ближе к делу.
– У меня пропадают два билета в кино и столик на двоих в самом лучшем ресторане Нью-Йорка.
– Ты меня приглашаешь на свидание?
– Нет, что ты? Просто один друг выручит другого, – в его голосе слышится усмешка.
