– Договорились… друг, – делаю вид, что не заметила двойного смысла его предложения.
– Вот и славно. Я хотел это обсудить еще вчера, но решил не форсировать.
– То есть ты не только скупердяй, но еще и тормоз… ой, прости, бережливый тормоз.
– Мерида, я ведь могу нажать на газ, ты только скажи, – говорит он каким-то не своим голосом: низким и сдавленным.
– Не говори глупости, ты же знаешь, я люблю спокойное и культурное вождение, – отвечаю я, отворачиваясь к окну, сильно кусая губу.
Мучительная тишина, повисшая в воздухе, словно тяжелая гранитная плита давит на мозг. Смотрю на Кевина: он крепко сжимает руль, напряженный взгляд, устремленный на дорогу, челюсть плотно сцеплена. Он сильный, смелый, настойчивый и любит доминировать. Перед глазами неожиданно вспыхивает листок с именами, где последним я записала «Кевин».
– Что-то случилось? – нарушает ход моих мыслей он, резко оборачиваясь ко мне.
– Нет, просто задумалась. Что, если это действительно он?
– Знаешь, я не должен тебе этого говорить, но Блэкман считает, что жертв больше. Он нашел еще как минимум трех, помимо тех шести, что давала мне ты.
– Еще три… то есть в общей сложности «Нью-Йоркский скопец» убил уже не шесть, а девять женщин. Девять из пятнадцати.
– Типа того, но я ни разу не слышал от него ни про эксперимент, ни про какие-то другие медицинские штуки… а вообще, этот твой Рори очень странный тип. Такое чувство, будто он никому не доверяет, даже своим. Несколько дней у него на доске висел Ари Бойд и еще какая-то женщина, но я не видел, чтобы он вызывал кого-то из них в участок. Скорее, он все это делает для отвода глаз, чтобы ему никто не мешал. Его у нас как-то сразу все невзлюбили.
– Он крутой специалист. Когда-то я мечтала работать с ним бок о бок, но…
– А теперь ты решила соревноваться с ним в мастерстве и смекалке, – торжественно заканчивает мою подавленную речь Кевин. – И с тобой мне куда приятнее иметь дело!
Проведя в пути уже час, теперь, когда до места назначения остается не больше двух миль, мы встаем в жуткую пробку на Южной Стейт-роуд. Кевин раздраженно выглядывает из окна, пытаясь понять, что там происходит впереди, но из-за огромного кузова грузовика, разместившегося на всю ширину полосы, он ничего не видит.
– Мы никуда не опаздываем, – напоминаю ему я и, чтобы хоть как-то отвлечь его от дороги, спрашиваю: – Знаешь, после вчерашнего разговора с тобой я снова много читала разных статей об этом исследовании и о тех, которое проводили другие ученые. И вот что поняла: оказывается, сегодняшние технологии позволяют определить, происходит ли в организме беременной женщины гормональный скачок, не свойственный полу ее будущего ребенка…
– Мерида, давай проще, я вчера еле выдержал все эти научные статьи, гены, гормоны… в чем суть?
– Если честно, я тоже не уверена в том, что мне удалось все правильно понять, но, если я права, то еще в середине прошлого века ученые всерьез полагали, что могут влиять на сексуальную идентификацию человечества. То есть если во время беременности у женщины обнаруживался тот самый гормональный скачок, который мог в результате привести к нетипичной гендеру сексуальности, этого можно было бы избежать путем обычной гормональной терапии… Но биоэтики возмутились таким новаторством, и проект закрыли…
Кевин тяжело вздыхает, и, поджав губы, качает головой, невербально давая понять – он не понял ни слова.
– Попробую иначе. Ты слышал про «Закон о сердцебиении»? Его приняли в этом году сразу пять Штатов.
– Решила сменить тему? Хорошо. С чего такой интерес к абортам?
– Откуда ты знаешь про аборты? Я обычно не вникаю в тему передачи Синди Вуд, но недавно неожиданно втянулась. Удивительно, но я никогда особо не задумывалась о том, какие причины считаются легитимными для прерывания беременности.
– Может, подумаешь еще? – бубнит Кевин.
– Прости, но для меня это важно. В общем, они хотят заставить женщину рожать, даже при условии, что ребенок может родиться с какими-то физическими или ментальными проблемами.
– Может, это и правильно, ведь это живой человек. Он имеет право на жизнь, как и любой другой, даже если у него какая-то не та хромосома, разве нет?
– А если женщина не хочет этого ребенка? – спрашиваю я, не скрывая своего удивления.
Мне казалось, что даже мои очень консервативные родители никогда бы не поддержали эту бесчеловечную позицию. Но услышать такое от Кевина стало для меня полной неожиданностью.
– Что, если женщина не хочет быть матерью?
– Это, конечно, все меняет, хорошо, что я не женщина, – пытается отшутиться Кевин, глядя мне в глаза. – Но знаешь, иногда мне кажется, что мы дали женщинам слишком много прав и свобод, а теперь жалеем.
– Серьезно? По-моему, этот закон недопустим, – отвечаю я, не будучи уверенной в том, что мы все еще говорим об абортах, а не об эмансипации женщин в целом.
– Согласен. Я вообще привык доверять твоему мнению.
