– После в его жизни случается травматическое событие, которое поднимает в нем волну гнева, с которой он уже не может справиться. Злость, ярость и разочарование, годами копившиеся внутри, вырываются наружу. Он убивает. Первое убийство должно быть грязным, неаккуратным, эмоциональным и очень личным. Он должен был убить свою мать, – продолжаю рассуждать я, тщательно фиксируя свои мысли на бумаге. – А дальше… пропасть, в которую он неизбежно скатился. Убийство – это момент слабости, выброс неконтролируемой ненависти и злости, желание наказать, проучить, но оскопление… оскопление – это не просто попытка, а жгучее желание обезличить свою жертву, лишить ее четкого гендера, сделав одинаково похожей как на женщину, так и на мужчину. Во всей этой истории убийца ощущает себя не санитаром и не миссионером, он – жертва, жаждущая справедливости…
От этого умозаключения становится не по себе. Тянусь к бокалу и одним глотком допиваю теплые остатки вина, морщась от резкого алкогольного вкуса. Откладываю лист с новым профилем в сторону, переключая свое внимание на личное дело Эми Милтон. Она была первой жертвой, и, хотя я точно знаю, что ее убийство было таким же аккуратным и выверенным, как и остальные, я вчитываюсь в крупицы информации касаемо Оливии Милтон. Дочери, которую она родила 15 октября 1984 года в Новом Орлеане. В 2014 году девушка работала в салоне красоты – парикмахером, и, судя по ее страничке в Фейсбуке, профессию она не меняла. Последний пост был размещен десять минут назад, на нем изображена круглолицая шатенка с короткими волосами и несколькими прядями, выкрашенными в яркие цвета: зеленый, синий и фиолетовый.
Глядя в камеру, Оливия открыла рот и высунула язык. Мне сложно судить о смысловой нагрузке такого кадра, а потому я прокручиваю вниз и читаю не менее странный текст:
«Я не позволю, чтобы какая-то глупая тревожность разрушила мой прекрасный и уютный одинокий мир!» А следом хэштег #горивадусука.
Тяжело вздохнув, прокручиваю вниз, где наряду с фотографиями ее работ мелькают фрагменты личной жизни: пикник с друзьями в парке, вечеринка в ночном клубе, зарисовки из баров и ресторанов, где она позирует либо с кружкой пива в руке, либо в обнимку с какой-то высокой худощавой блондинкой.
Пролистываю до 10 ноября – день убийства Линды Саммерс, в который Оливия постила исключительно рабочие кадры.
– Что, если это она? – спрашиваю я себя, выписывая на лист с новым профилем убийцы ее имя.
Мне очень хочется натянуть на нее роль убийцы, но промах с доктором Дэвисом удерживает меня от такого поспешного решения. Я не могу снова ошибиться.
Стараясь держать в узде растущее внутри возбуждение и жадное нетерпение доказать Блэкману, что он был неправ насчет меня, я начинаю выписывать на листы имена и факты из жизни детей других жертв незаконного исследования доктора Дэвиса.
Через час напряженной работы я поднимаюсь с дивана со стопкой листов в руках, которые начинаю поочередно приклеивать к напольному зеркалу. Делаю два шага назад, бегая глазами от одного имени к другому, пытаясь разглядеть в них что-то важное, но вместо этого неожиданно вижу себя, переступающую порог этой квартиры. На губах счастливая улыбка, в руках букет лилий от Винсента, а позади темный силуэт ублюдка. Я едва успеваю его заметить, как он толкает меня вперед, захлопывая входную дверь, и тут же наваливается на меня. Кричу, сопротивляюсь, но он засовывает мне в рот кляп и… я задыхаюсь.
Вдох-выдох.
Резко оборачиваюсь назад. Входная дверь закрыта на все замки и на щеколду. Я в безопасности.
Вдох-выдох.
Когда ко мне возвращается способность спокойно дышать и твердо мыслить, я заставляю себя снова взглянуть на бумаги, которыми заклеила все зеркало. Где-то там, среди них… должна быть та, кого Кристофер Сайрус назвал «Нью-йоркским скопцом»…
Благодаря публикациям в прессе я смогла установить шесть жертв убийцы, на деле же их, как и сказал Кевин, уже девять. Недостающими именами в моей цепочке стали Джина Кокс, убитая в 2014 году, и Лорен Олдмен и Вивьен Картер, убитые в 2016.
Чтобы как-то систематизировать свои записи и мысли, я на левую сторону столбиком перевешиваю имена тех, чьи матери были найдены мертвыми, а в правый столбик вывешиваю тех, кто еще не столкнулся с такой потерей. Итого, девять имен с одной стороны и шесть с другой… мне же нужно только одно.
Кто ты?
В поисках ответа на этот вопрос я не спала всю ночь, однако утром не чувствую себя ни уставшей, ни изможденной. У меня точно открылось второе дыхание, и я едва дожидаюсь, когда на часах будет восемь, чтобы позвонить Кевину…
– Как и обещал, с меня круассаны, с тебя – вкусный кофе и жареные яйца, я со вчерашнего вечера ничего не ел, – ворчит Кевин, бодро переступая порог моей квартиры и наклоняясь для поцелуя.
Я вовремя успеваю увернуться, подставив ему щеку. Едва слышно хмыкнув, он протягивает мне пакет из пекарни и наконец закрывает дверь.
– Ты достал то, что я просила? – спрашиваю я, доставая из холодильника яйца.
