Отяжелевшие от устали лапы оставляли на молодой траве темно-алые следы. Зверь не жалел себя, стирая подушечки об острые камни и древние кости, не обращал внимания на огонь, пылающий в истерзанных легких, и на кровь из прокушенного языка, наполнившую пасть. Когда он, запутавшись в собственных лапах, кубарем скатился на дно котловины, то тут же вскочил и, прихрамывая, бросился к горизонту, навстречу медленно растущему горному хребту.
Тамиру не чувствовал собственной боли, полностью поглощенный агонией, которая пожирала десятилетнего мальчика. Судорога сводила тело ребенка – и его разум все дальше уносился от зверя и матери, сидевшей у кровати. Ее изумрудные, налившиеся слезами, полные отчаяния глаза изредка появлялись перед взором волка, но он отбрасывал это видение и из последних сил ускорял бег.
Не разбирая дороги, он рвался вперед, мечтая в последний раз прижаться лбом к мягкой детской ладони.
Сила, когда-то дарованная мальчику Болотами, теперь выжигала его изнутри, обращая внутренности в пепел. Тамиру тянулся к ребенку, стремился облегчить страдания и вобрать в себя его боль – всю до последней капли. Но казалось, будто он безуспешно черпал из бездонной чаши: агония не ослабевала, и мальчик отчаянно тонул в ней, теряя связь с окружающим миром. Он больше не чувствовал прикосновения материнских рук, не мог дотянуться до разума тамиру, и все, что у него осталось в последние минуты, – это одиночество, страх и невыносимая боль.
Внезапно все стихло.
С последним вздохом ребенка воцарилась звенящая тишина.
Тамиру оступился, перелетел через каменный бортик разрушенного фонтана, грузно рухнул на обломки мостовой, подняв облако пыли, и больше не поднимался.
Уткнувшись носом в сухую землю, зверь жалобно заскулил. А над ним на фоне кристально чистого голубого неба возвышалась черная Тень.
Щеку обожгла боль, и вместе с ней на меня обрушились оглушительные звуки: пение птиц, скрип старых деревьев, в кронах которых бесновался ветер. Взгляд с трудом сфокусировался на Шейне.
Я удивленно приложила ладонь к пылающей щеке.
– Прости, – спохватился Шейн. – Ты не реагировала, и мы не могли до тебя докричаться.
Шеонна тоже сидела рядом и встревоженно разглядывала мое лицо. В руках она держала пропитанную грязью тряпицу, из которой выглядывала рыжая макушка Эспера. Мое сердце заныло от отчаяния, смешанного с чувством вины: я снова была среди друзей, в безопасности под хмурым, но реальным небом, пока тамиру оставался запертым в собственных воспоминаниях, наполненных болью и смертью. Совершенно один.
Я попыталась встать, но ноги неуклюже заскользили, и я вновь осела, не обращая внимания на мокрую грязь, уже изрядно пропитавшую юбку. У меня не было сил бороться ни со своим изнемогающим от усталости телом, ни с размытой дорогой. Все, о чем я мечтала, – распластаться по земле и, если повезет, утонуть в этой липкой жиже. Может, тогда я обрету долгожданное спокойствие? На глаза навернулись слезы. Я ненавидела себя за слабость, ненавидела безжалостную Тень и весь этот проклятый чужой мир, заставляющий нас с Эспером страдать.
Шейн молча притянул меня к себе. Я прижалась к его груди и со стоном выпустила на свободу все слезы, которые сдерживала с самого Перепутья.
