Ему действительно было любопытно, что на самом деле стоит за взволнованными речами и раскрасневшимся от возмущения лицом. Не будь у него совести, он бы сразу прочитал ответ в мыслях юноши, но ему слишком нравилось слышать эту едва заметную заботу в его словах, прикрытую колкой грубостью.
– Потому что как друг я обязан напомнить тебе, что рядом есть те, кто способен понять твою боль, – искренне ответил Леон. – Но если ты не готов принять это, ты и дальше останешься тонуть в этом болоте, и никто из нас не будет в силах тебе помочь.
Юноша едва успел договорить, как Рэйден игриво ткнул пальцами в залегшую между его бровей складку и, наклонив голову набок, посмеялся над растерянным выражением лица Леона. Насмешливый жест не порадовал Самаэлиса, но намек он все же уловил. Кассерген не хотел говорить, но способен был дать понять жестом, что готов принять помощь. Он отстранился и с едва заметной улыбкой продолжил идти дальше.
– Но не думай, что это что-то меняет, – нагнал его Леон и осадил горделивым смешком: – Если ты свалишься с лошади, я оставлю тебя глотать дорожную пыль.
– Не сомневаюсь. – И оба юноши скрылись в комнате, продолжая полушепотом перебрасываться ироничными высказываниями.
Леон проснулся ранним утром оттого, что луч солнца настырно светил ему в лицо. Мало приятного. Даже Викери, чей сон прервать мог лишь протрубивший над ухом горн, сидел на краю кровати и сонно клевал носом. Время житья в пансионе прошло, а привычка вставать с восходом осталась. Вик потянулся и громко зевнул.
– Если нам еще не пора, то я спать, – предупредил он и упал обратно на твердую перьевую подушку. – На этих койках разве что дьявол сможет выспаться. Все тело ноет!
– Сказал тот, кто дрых всю ночь без задних ног, – подтрунил над другом Леон. – Удивительно, как ты своим храпом весь постоялый двор на уши не поставил.
– Ха-ха, – донесся приглушенный подушкой саркастичный смех. – Тебе-то не привыкать. Эта кровать от сундука не сильно отличается.
В этом он был прав. Маленькая койка оказалась такой же жесткой, а продавленная перина с набившимся кочками пухом напоминала стопку старых одеял, которые Леон подкладывал на крышку сундука.
– Начинай привыкать, Рыжик, – раздался задорный голос Рэйдена из-за ширмы. – Ты еще вспомнишь об этой кровати, когда придется спать на промерзшей земле.
Викери приподнялся на локтях и уставился на мелькающую за ширмой тень.
– Кажется, я нашел того дьявола, что выспался на этих досках, – проворчал он.
Послышалось хлюпанье воды, и через пару минут из-за ширмы показалась обнаженная фигура Рэйдена с повязанным на бедрах полотенцем. Леон и раньше видел мускулистый жилистый торс странника во время тренировок, когда тот снимал рубашку, но сейчас от одного взгляда на растекающиеся по крепким мышцам капли воды его захлестывало смущение. Даже отвернувшись, он не смог сдержаться, чтобы не покоситься на Кассергена. Прежде Рэйден никогда не появлялся перед ним с распущенными волосами и без глазной повязки.
Странник прошел мимо юношей и принялся натягивать одежду, нисколько не стесняясь своего вида. Да и чего стеснятся, если все присутствующие – мужчины. Впрочем, это не остановило Викери от возмущенного вздоха.
– Твоя бледная задница мне теперь в кошмарах сниться будет, – отвернулся он, стараясь выкинуть из памяти увиденное.
– Если она действительно будет тебе сниться, то советую задуматься, на той ли ты стороне находишься, – съерничал Рэйден, застегивая пуговицы на брюках.
Кассерген повязал на прикрытое веко повязку и наклонился, чтобы поднять с изголовья кровати рубаху. Он уже уловил пристальный взгляд Леона на себе, но скрыл довольную ухмылку за упавшими на лицо волосами.
– Собирайтесь, – бросил странник. – Хозяйка скоро подаст завтрак.
Когда солнце взошло высоко над домами, ребята отправились в путь. Бутыль-проводник увела их далеко в лес, оставив позади уже второе повстречавшееся им селение. Сидеть на лошадях уже не было сил. Ягодицы болели от жестких седел, руки едва держали поводья, но Рэйден запретил им спускаться на землю. «Доберемся до реки, там и отдохнете», – повторял он, но с каждой усталой просьбой его ответ становился все жестче и непреклоннее.
Так они и ехали, пока закат не коснулся зеленых верхушек деревьев, перекрашивая их в алое золото. День подходил к концу, а реки все не было видно. Прохладная красота леса вмиг превратилась в пугающую чащу под знаменем сумерек. Дальше ехать не было смысла. В такой темноте и лошадь могла оступиться, и всадник получить низкой веткой по лицу да грохнуться с пяти футов[23] наземь.
