— Вот, пожалуйста. Что ты имеешь в виду под «ты хочешь меня понять»?
— Ты должна объяснить мне, что в этом такого классного. И нет, на этот раз я не допущу отговорок.
Я вздыхаю и откидываюсь назад.
— Мелинда…
— Я знаю, что существует так называемая «Сцена». Существуют клубы с подвалами пыток и все такое. Почему ты не идешь туда?
— Очень просто, потому что я нахожу «Сцену» ужасной. Это слишком напряжно для меня, слишком наигранно и чересчур догматично. Марек часто посещал «Сцену». Я была там дважды и чуть не отреклась от «веры». Это были ужасные ночи.
— Почему?
— Потому что мне не нравилось смотреть, как другие выражают свою сексуальность. И под этим я подразумеваю даже не сам акт, а тех же девушек, которые со склоненной головой на поводке чапают позади своего хозяина. В лаке, коже или латексе. Мне это не нравится. И я бы никогда не пошла в свингер-клуб. Это не мой мир. И не Роберта тоже, слава Богу.
— Но разве этот цирк с лаком, кожей, латексом, ошейником и прочим не является большой частью… м-м-м… удовольствий?
— Для многих да. Это часть удовольствия, даже в общественном восприятии. Но это фетиш, понимаешь? Есть фетишисты, которые не имеют никакого отношения к БДСМ и, наоборот, есть люди, которые живут БДСМ и отказываются от всей этой мишуры.
— У тебя есть ошейник?
— Нет. И я не хочу. Мне не нравится подобное.
— У тебя был с Мареком, я знаю это.
— Да. Но я тогда не знала, чего хотела. И еще не понимала, что именно я являюсь тем, кто решает, что нормально, а что нет.
— Ты решаешь, что хорошо, а что нет? Теперь я запуталась. — Мелинда приподнимает брови и бросает горсть M&M’s в рот.
— Да. Я устанавливаю границы.
— Но…
— Подожди, я тебе это объясню…
Я ищу и нахожу в голове картину, которая прояснит то, что я хочу сказать.
— Представь себе луг. Огромный луг, где можно найти все, что включает в себя БДСМ. Часть этого принадлежит мне, и я ограничиваю забором ту часть, которая принадлежит мне. Этим четко очерчиваю мою область. Роберт смотрит на эту лужайку, и если мы решаем, что мы… гм-м… идем гулять, то он говорит, как мы пойдем через лужайку, по какому пути мы направимся, от входа до выхода. На этом лугу нет предписанных маршрутов, мы всегда идем в произвольном направлении. Но мы остаемся на моей территории. Иногда мы проходим немного вдоль забора, и Роберт немного встряхивает его, чтобы увидеть, насколько он крепок. Возможно ли переместить немного наружу какой-то элемент забора, чтобы сделать мою лужайку на несколько миллиметров больше. Если забор прочен, Роберт перестает трогать его и уходит куда-то дальше. Если забор поддается, то перемещает. Только немного, на несколько миллиметров. Это иногда очень утомительно для меня, очень изматывающе. Вот почему мы возвращаемся на середину поляны, где мне лучше всего, и он дает мне немного времени для восстановления. Перед этой прогулкой мы согласовываем кодовые слова. В основном, чтобы не усложнять, мы используем «зеленый», «желтый» и «красный». «Зеленый» означает, что все в порядке. Мы можем продолжить. «Желтый» означает, что мне нужно срочно сделать перерыв, что он должен немного уменьшить интенсивность того, что делает. «Красный» означает, что прогулка окончена немедленно.
— Сильная картина. Поняла, спасибо. А Марек?..
— Марек хотел гонять меня по лугу. Который намного больше моего. Он всегда пытался выломать мой забор, но начал это неправильно. В конце концов, у меня больше не было забора, а скорее стена толщиной в метр, в которую Марек долбился, как сумасшедший. Безуспешно. Я ушла прежде, чем он успел распаковать динамит, чтобы взорвать стену.
— А как насчет луга Роберта? Может ли так случиться, что он, в конце концов, захочет гонять тебя по своему, гораздо большему?
— Я так не думаю. Думаю, что луг Роберта и мой газон в значительной степени совпадают.
— Но почему он трясет забор? — спрашивает Мелинда, задумчиво глядя на красную M&M’s, как будто та может дать ответ. Я делаю глоток и прочищаю горло.
— Потому что это его драйв. Потому что это означает власть, если удастся немного сдвинуть забор. Для меня это классический пограничный опыт со всем, что с этим связано. Тогда я тону в адреналине и эндорфинах, и черт знает какие еще гормоны захлестывают меня.
— И это делает секс лучше?
— Для меня — да.
— Почему ты позволяешь себя связывать? — спрашивает Мелинда, шевеля указательным пальцем в миске.
— Почему?
— Да, почему. Это неудобно и утомительно. Вот почему это используется для злых людей, которых вы боитесь. Или тех, кто не должен сбежать.
Я улыбаюсь и говорю:
— Вот в этом и вся соль.
— Ты плохая девочка, а Роберт тебя боится? И не вешай мне лапшу на уши, корова!
— Я не вешаю лапшу, и сама ты корова. Не в этом смысл. Речь идет об «убегании».
— «Убегании»?
— Да. Когда меня связывают, я беспомощна, беззащитна и не могу никуда уклониться. Что происходит, то происходит, и я ничего не могу изменить, понимаешь?
Мелинда кивает и взмахом руки просит меня продолжать.
