– Можно… воды? – решился спросить он, и госпожа Лефевр вскинула на него пронзительный взгляд.
– Нет. – Ему почудилось, что ее глаза сверкнули в полумраке. – Ты не заслужил.
Слова, точно камни, брошенные в колодец, громким эхом заполнили его и вернули в прошлое. Он снова оказался в приюте. Вокруг сгустилась тьма: плотная и вяжущая, как смола. Такой она была, когда его заперли в шкафу. Он попытался закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. За него кричали те, кто были в голове. Голоса слились в один истошный вопль и оглушили его.
Следующим, что Дарт почувствовал, был жалящий холод, словно он провалился под лед. Течение несло его, а он, безвольный, даже не сопротивлялся. Он приходил в себя слишком долго, так что вода успела превратиться в кипяток. Холод сменился удушающим жаром.
И вдруг кто‑то подхватил его и поволок. Дарт попытался двигаться сам, но тело было слабым и неуправляемым, словно после сонной одури. В лицо дыхнуло горячим воздухом, пахнущим топленым маслом и жженым сахаром, затем он услышал треск углей. Последним к нему вернулось ясное зрение, и тогда Дарт увидел благодетельницу, чьи руки поддержали его и помогли сесть. Это была круглолицая женщина в чепце, безукоризненная белизна которого делала ее румяные щеки пунцовыми. Мимолетное доверие к ней исчезло, когда она влила ему в рот горячую подслащенную воду. Он дернулся, ударился губой о металлический обод кружки.
– Не бойся, это чай, – успокоили его, хотя именно этого ему и стоило опасаться.
Он помнил травяную горечь, выпитую залпом, – ее тоже называли чаем. Странно, подумал он, что один и тот же напиток мог по-разному воздействовать на него: вначале вызывать помутнение рассудка, а затем возвращать ясность мысли. Но теперь его беспокоил провал в памяти – эта пустота болела, как место от вырванного зуба.
Спасительница рассказала, что нашла его у двери своей пекарни, где его бросили, и спросила, что он натворил, если с ним так обошлись. Дарт попытался вспомнить: удушающую жажду, тошнотворный звук, что издавал фарфор, по которому скребли ногтем; а следом имя – госпожа Лефевр, но вот лицо ее будто бы стерлось. Вместо него было темное размытое пятно. На секунду даже показалось, что он опять теряет сознание, но стоило отпустить мысль о ней, и ему сделалось легче.
За этим именем, по мнению булочницы, скрывалась скверна города. Все местные знали о дурной славе госпожи Лефевр, и ей не оставалось ничего, кроме как наживаться на приезжих. В подельниках у нее ходили сын и дочь. Их семейство охотилось на многолюдных улицах, выискивая тех, кого можно обобрать до нитки.
– Где мое пальто? – выпалил Дарт, чем напугал булочницу. Она отпрянула, словно обожглась, и пробормотала:
– На тебе не было пальто.
– Там кольцо. И билет… и… – Он осекся, вспомнив про пустой кошелек.
– Ох, теперь это собственность Лефевров, – со скорбным видом проговорила булочница. – Считай, ты откупился от них малым. Они ведь не просто мошенники, такие и убить могут.
– Вы знаете, где они живут? – не унимался Дарт. – Нужно привести следящих. Это важно. Это…
– Не беспокойся, милый. Теплую одежду и билет домой мы тебе найдем. Лим гостеприимен.
О, этот чудесный Лим, о гостеприимстве которого слагали легенды! Каким глупцом нужно быть, чтобы купиться на его светлый образ. Дарт столько раз слышал о доброте и открытости южан, что ничуть не усомнился в благородном порыве человека, вернувшего ему кошелек. А ведь с него все и началось. Очевидно, Дарта приметили возле ювелирной лавки и решили обчистить карманы. Пустой кошелек, попавшийся первым, не принес наживы, а потому вор притворился, будто возвращает пропажу, чтобы, заслужив доверие, заманить его в другую ловушку. И пока его, как почетного гостя, обхаживали в холле, занимая бесполезными разговорами, госпожа Лефевр внимала. К моменту встречи с Дартом она уже знала достаточно, чтобы сплести сети из иллюзии и обмана.
Дальше дело оставалось за малым. Она внимательно наблюдала за ним и слушала, выжидая. Каждая ее фраза была уловкой, каждый его ответ – подсказкой. Госпожа Лефевр оказалась не простой шарлатанкой, а хитрой мошенницей, обладающей если не даром предвидения, то невероятной проницательностью и силой убеждения. С ней одной не справились все тринадцать личностей, наводнявших его разум.
Вот от чего его предостерегали. Незнакомый город тем и опасен, что любого делает потерянным, безоружным, уязвимым.
– Мне нужно идти, – пробормотал Дарт. Мысленно он уже мчался по улицам, прочь из Лима, а на самом деле с трудом мог управлять своим телом.
– Обожди, – возразила булочница. – Тебе бы отдохнуть и проспаться. Ты бредил, разговаривал сам с собой.
Ничего удивительного, подумал Дарт, что его приняли за хмельного. Нужно было обладать поистине добрым сердцем, чтобы подобрать его на улице и помочь.
Лим был многолик и непредсказуем: доброта и благодетель здесь соседствовали с обманом и беззаконием. Такой же, как и все города.
