Фран ушла, а он еще долго сидел на дощатом полу, прикрыв глаза. Рядом с ним, словно брошенная нарочно, осталась дорожная сумка со склянками. Некоторое время он боролся с соблазном отыскать перечную настойку, пока не убедил себя, что ему это не нужно. Крыса больше не скреблась в груди, а то, что его беспокоило, было не вытравить ни одной микстурой.
«Спокойствие облагораживает», – любил повторять гувернер, воспитывая в семье Эверрайнов подлинного аристократа. Рин вырос, позабыв имя своего наставника, зато уроки его усвоил крепко. И когда в порту Гельба его задержали следящие, он с невозмутимым видом предъявил удостоверяющий жетон, будучи уверен, что все разрешится благодаря его аристократической фамилии и непоколебимой выдержке.
Его попросили сойти на берег. И там, без свидетелей и шумихи, надели на него кандалы. Поначалу он даже не понял, что произошло. Ему не предъявили обвинений, не задали ни одного вопроса. Вес металла на запястье ощущался так, будто у него онемела рука. Он не мог двигать ею, прикованный к следящему, – громиле, который затолкал его в фургон и в ответ на возражения Рина надел ему на голову мешок. Это было не похоже на арест, а все больше – на похищение.
Раньше, чтобы вернуть самообладание, Рин представлял дубовый стол из кабинета отца. Ящик для бумаг запирался на ключ, и точно так же он поступал с эмоциями, что мешали ему. Как правило, хватало одного мысленного поворота ключа, а сейчас механизм не подчинялся. Никогда прежде с ним не случалось подобного. Рина охватила паника. Паника из-за того, что он не мог управлять ни ситуацией, ни собственным телом.
Дорога в тряском фургоне тянулась дольше, чем позволяла территория Гельба. Там, куда его привезли, воздух пах не морем, а влажной землей, древесиной и чем‑то кислым, перебродившим.
В камере с него сняли мешок и кандалы, а после оставили одного, похороненным в тишине и тревожном ожидании.
Ночь он провел без сна, выхаживая из угла в угол. Два шага туда и столько же обратно. Так он пытался согреться и привести мысли в порядок.
Утром появился тюремщик, принес завтрак. Рин спросил, когда сможет поговорить со следящим, но надзиратель лишь пожал плечами и ушел.
В мучительных раздумьях ползли часы, расшатывали нервы. Все это было унизительным: кандалы и мешок на арестанте, полное игнорирование его требований и ночной горшок в углу камеры.
Потеряв терпение, Рин начал стучать по металлическим решеткам, надеясь призвать следящего, чтобы выяснить: за что его арестовали и чего добиваются своим молчанием? Сидя в одиночестве, он начал отвечать на свои же вопросы. Ему готовятся предъявить обвинение о нарушении Пакта и наверняка уже без его ведома направили запрос горъюсту Эверрайнов.
К нему так никто и не пришел: ни через сутки, ни через двое. И он бы подумал, что о нем попросту забыли, если бы тюремщик не продолжал таскать еду.
Чем дольше он здесь находился, тем больше обесценивались его обещания. Он хотел вернуться в Пьер-э-Металь, чтобы помочь в поисках Флори, а вместо того прозябал в камере. Он снова облажался. Эта мысль довела его, и он предпринял еще одну попытку добиться разговора со следящим. Пусть предъявят обвинение, пусть вызовут горъюста Эверрайнов. Даже если тот не сможет вытащить его из-за решетки, то хотя бы выполнит поручение. К вечеру, когда ему принесли ужин, Рин дерзнул заговорить:
– Вы не можете просто держать меня здесь без объяснения причин!
– У всего есть причины, господин Эверрайн, – ответили ему. – Наберитесь терпения.
Шел третий день его заключения, и он уже был по горло сыт этим ожиданием. Он чувствовал себя тлеющей спичкой, что выгорает изнутри, но не может зажечь огонь.
На следующее утро еду принесли рано, когда Рин еще спал. Пустая тарелка незаметно сменилась полной. Казалось, пройдет еще немного времени, и о нем позабудет даже тюремщик. Однако в середине дня его снова навестили, и вовсе не тот, кого Рин ожидал здесь встретить.
После поворота ключа щелкнул замок. Решетка громыхнула, и в камеру вошел Арчибальд Эверрайн, который запрещал звать его «дядей Арчи». Как обычно, он являл собой образчик аристократизма: расправленные плечи, покрытые меховым воротником, длинное пальто, похожее на футляр для сигар, старомодная шляпа и трость – бесполезная вещь, исполняющая роль ювелирного аксессуара. Набалдашник из литого золота с камнями стоил целое состояние. С тем же успехом дядя мог носить с собой шкатулку, полную драгоценностей. Он только одевался как старик, а в остальном был современным, прогрессивно мыслящим человеком в расцвете лет. Бодрый, совершенно здоровый и пышущий силой, Арчибальд Эверрайн уверенно шагал по жизни и сам был опорой для других.
– Риндфейн! – Он приветственно распростер руки, и этим жестом измерил расстояние от стены до стены.
– Рад видеть тебя, дядя. – Впервые Рин говорил об этом без лукавства.
– Я бы предпочел увидеться при других обстоятельствах. Это сущий кошмар! И твой отец…
