– Рад слышать, – сконфуженно ответил Дарт. Госпожа явно преувеличивала его вклад в судьбу фамильного особняка.
Помимо приглашенного домографа, которого все разглядывали, приветствовали и засыпали вопросами, гостей развлекали музыканты, певцы и танцовщицы. Когда началось представление, Дарт обрадовался, что всеобщее внимание перекинулось на артистов. В разгар действа к нему подошел седовласый сухопарый мужчина.
– Господин Холфильд, – обратился он и протянул руку. – Как непривычно снова обращаться так к кому‑то.
Растерявшись, Дарт промолчал и только кивнул. В голове сразу возникла дюжина вопросов, но пока он пытался подобрать наиболее уместный, господин продолжил:
– Я близко знал Холфильдов. Можно сказать, мы с Диггори были приятелями. – Он сделал паузу и осторожно спросил: – Вашим отцом, я полагаю?
Дарт кивнул, по-прежнему не в силах сказать ни слова.
– Признаться, когда я прочитал, что некий Холфильд назначен на должность домографа, то посчитал вас самозванцем. Видите ли, я, как горъюст, не верю в чудесные истории о внезапно найденных наследниках. Но сейчас вынужден констатировать, что был не прав. Вы очень похожи на своего отца.
– Благодарю за откровение, – едва смог выговорить Дарт. В горле пересохло.
– Не планируете восстанавливать семейное дело?
– Нет. Я сторонник идеи, чтобы каждый сам определял себе занятие по жизни, а не был заложником фамильных предприятий.
– Мудро, – сказал он. – Но если вам потребуется горъюст, буду рад предоставить свои услуги. «Неллер и сыновья».
Если бы Дарт умел краснеть от стыда, то непременно сделал это в минуту, когда осознал, что допустил слишком вольное высказывание в адрес тех, кто поддерживал семейное дело. Однако господин Неллер был воспитан куда лучше и даже не подал виду, что его задело сказанное. Сохраняя доброжелательный тон, они обменялись рукопожатиями и разошлись. А Дарт весь вечер думал о том коротком разговоре, взбаламутившим его душу. Стоило идти на прием хотя бы для того, чтобы встретить человека, связанного с Холфильдами.
Его захватил бесконечный поток мыслей, и, вернувшись в Голодный дом, Дарт поспешил к Флори, чтобы рассказать о том, как прошел прием и какие знакомства принес.
Она не спала. Сидела в постели и рисовала. Прежде чем Дарт успел разглядеть карандашный набросок, Флори захлопнула альбом и отложила его в сторону, на подушку, которую прежде занимал он. В этот миг он подумал, что хотел быть этим альбом: лежать у нее на коленях, чувствовать прикосновение ее руки, быть рядом с ней в постели, а не по другую сторону, стоящим в изножье и отгороженным деревянными балясинами, точно забором.
Ее голос вытолкнул его из глубины мыслей.
– Как все прошло? – спросила она, садясь поудобнее, чтобы занять положение внимательного слушателя.
Дарт пожал плечами, внезапно растеряв все слова. Он вдруг понял, что минувший вечер померк перед этим моментом наедине с Флори.
Он рассказал ей обо всем, пока снимал парадный костюм. Убрал пиджак в шкаф, сложив галстук и запонки в карман. Затем сбросил с плеч ремни подтяжек, расстегнул пуговицы на рубашке и замолчал, довершив свой лаконичный рассказ о приеме. Флори в ответ не обмолвилась ни словом. Решив, что она уснула, Дарт подошел к ней. В комнате горела лампа, освещая лицо, задумчивое и прекрасное. Она не спала, а просто размышляла над тем, что услышала.
Он нашел в себе смелость присесть на край постели и сказать:
– Мне бы хотелось, чтобы ты была там со мной. Уверяю, ты бы затмила всех.
– Да брось, – она смущенно подтянула одеяло, будто прячась за ним. – Мне было спокойнее здесь, чем там, среди людей.
Дарт нахмурился.
– Тебя что‑то тревожит?
– Мое тело, – тихо ответила она, опустив ресницы. – Я как будто поржавела.
– Просто твои веснушки теперь везде. Я люблю их. Ты ведь знаешь?
Она кивнула, а Дарт невольно вспомнил, как часто разглядывал их, будто пересчитывая, и осыпал мелкими поцелуями. А сейчас все ее тело было покрыто отметками для его губ.
– Мне кажется, я вначале влюбился в твои веснушки.
– Ох, не говори так, прошу.
– Да почему?
– Мне они не нравятся. С детства мечтала их свести.
– Но это же красиво.
– Мама говорила, что веснушки появляются, если много плакать.
– Поэтому они тебе не нравятся?
– Нет. Просто… – Она не смогла объяснить и бессильно пожала плечами. – Дай мне время привыкнуть.
– А разве я не делаю этого? – спросил он обиженно и внезапно почувствовал, будто его прогоняют. Он поколебался мгновение и все‑таки спросил: – Можно мне… остаться?
– Это и твоя спальня.
– Действительно. Я и забыл.
– За это время многое изменилось… Я изменилась.
– Ты по-прежнему прекрасна. А я по-прежнему люблю тебя. И нет ничего, что заставило меня хотя бы на миг усомниться в этом.
Она подняла на него глаза. В полумраке они казались совсем темными.
– Тогда прикоснись ко мне, – прошептала она, и Дарт осторожно дотронулся до ее щеки. – Нет, не так. Прикоснись ко мне, как раньше.
