Бесшумно, как две тени, Рин и Офелия прокрались к выходу, прячась за подъемными механизмами и грузовыми тележками, и, выбравшись за ворота, попали на второй круг улиц. Человек, оказавшийся здесь впервые, смог бы дойти до ближайшего тупика, а Рин уверенно повел Офелию за собой. Напряжение и страх попасться не покидали его, даже когда порт остался далеко позади. Каждый темный угол уличного лабиринта, каждый поворот и каждый звук, нарушающий тишину, казался угрозой. Тревога спазмами расползалась по телу, или это был просто холод, одолевший его после того, как он отдал свою инспекторскую куртку Офелии.
Подойдя к чайной лавке госпожи Морелль, Рин замедлился. Приглядываясь, прислушиваясь, ожидая, что его схватят, он обогнул здание и проверил лестницу, прежде чем подняться. Но его убежище пока оставалось безопасным.
Оказавшись в укрытии, они оба с облегчением выдохнули. Позволив себе минутную слабость, Рин привалился спиной к двери и задал главный вопрос, мучавший его с момента, когда он обнаружил Офелию на барже удильщиков:
– Как ты там оказалась?
И она рассказала обо всем, каждой следующей новостью приумножая его удивление. Запертый в мраморном городе, Рин не знал, что происходило в Пьер-э-Метале во время его отсутствия, а потому не ожидал услышать, как далеко власти зашли в угрозах и борьбе за свои интересы. Все вскрылось внезапно, будто гнойный нарыв лопнул.
Ему казалось, что, находясь на службе у города, он был посвящен в жизнь Пьер-э-Металя, располагал тайными сведениями и понимал внутренние процессы. Однако годы, проведенные в кресле домографа, не сделали его проницательнее. Он даже не предполагал, на что способна местная власть и как глубоко распространится эта гниль.
Рин не мог объяснить, почему, слушая рассказ Офелии, чувствовал себя виноватым. Он уже не был частью городского управления, как трухлявая ветвь, отломанная от мощного дерева, и все же оставался подле него, у самых корней. Он был рядом, но не замечал очевидных вещей. История об удильщиках, увозивших сирот при содействии самого приюта, поражала своей жестокостью и размахом. Среди воспитанников распространяли легенды об опекунах-спасителях, чтобы объяснить исчезновения; а отдельная комната и сонная одурь позволяли провернуть все тихо и быстро. Ни препятствий, ни свидетелей, способных помешать плану или раскрыть тех, кто стоял за этим.
Так бы все и оставалось дальше, если бы не Офелия, которая случайно попала в ту самую комнату и оказалась среди тех, кого отправили в Марбр.
Он бросил на нее беспокойный взгляд. За время болтовни она освоилась и заняла широкий подоконник, как будто он был единственным местом, куда можно присесть. Над ее головой нависала короткая кружевная полоска – недоросток гардины. Тонкая ткань колыхалась на сквозняке, пробиравшемся сквозь щели в старой раме.
– Так получилось, что мы поменялись комнатами, – тараторила Офелия, объясняя, как попала в лапы удильщиков. – Эми ныла, что хочет провести последнюю ночь в приюте на своем месте, с подружками. Вот я и предложила поменяться. Моя комната в конце коридора, а ее поселили у самой лестницы. После отбоя все уснули, а я ждала полуночи, чтобы сбежать. Потом услышала шаги в коридоре, притворилась, что сплю, и держалась, даже когда ко мне подошли и пялились. Брр! – Она дернула плечами, словно сбрасывая с себя неприятное воспоминание. – Меня сгребли в охапку и поволокли. Я пыталась кричать, но мне рот зажали. Затолкали в фургон и отвезли… на портовые склады, кажется. А потом нас погрузили на баржу и заперли в клетке. Я поняла, что это удильщики, и старалась их не злить. Подумала, что у меня больше шансов спастись, когда берег будет рядом.
Слушая рассуждения тринадцатилетней Офелии, Рин поражался ее смелостью, одновременно с тем испытывая стыд за себя и свои мысли в минуту опасности. В него даже выстрелить не успели, а он уже с жизнью попрощался.
– А из клетки ты как выбралась?
– Пролезла между прутьями, – призналась она с гордым видом. – Если бы меня не кормили еще сутки, я бы и сквозь игольное ушко прошла.
– Голодная?
– Ага. В приюте кормят скверно. – Офелия поморщилась. – Ты когда‑нибудь пробовал грязь?
– Не доводилось, – усмехнувшись, признался он.
– В приюте ее дают три раза в день. А на ужин сухари. О них можно сточить зубы.
Пока она болтала, Рин изображал из себя радушного хозяина, что давалось ему нелегко. В Пьер-э-Метале его повсюду окружали помощники: в родительском особняке была целая толпа прислуги, а в его доме – экономка Норма, взявшая на себя все хлопоты. В Марбре, живя один, он и вовсе отвык от гостей, которым стоило хотя бы чаю предложить.
Он набрал воды в чайник, зажег керосиновую горелку и принялся обшаривать полки. Местная еда казалась ему отвратительной: пресная, с речным душком, поэтому среди скудных запасов нашлись только вяленое мясо да початая бутылка вина – секретная специя, добавляющая вкуса любому продукту.
Пока он возился, Офелия успела осмотреться, пройтись по комнате, словно по музейному залу, и сделать вывод:
– Ты тут не живешь?
– С чего ты взяла?
