Перво-наперво Флори изучила «рецепт». Ей в руки попал неаккуратно вырванный из переплета лист, испещренный надписями, заметками и бесчисленными правками. Одни строчки были безжалостно зачеркнуты жирными линиями, другие – дополнены ремарками, оставленными убористым почерком. Это выглядело черновиком, а потому не вызывало доверия. Вчитавшись, Флори засомневалась, что сам «рецепт» можно воспринимать всерьез. Сколько бы смелых идей ни появлялось у изобретателей и мечтателей, лишь малая часть их разработок имела шанс воплотиться, тогда как большинство ограничивались теорией и философией. Все, что отличало эту идею от других, – ее связь с безлюдями. Но даже их сила имела пределы. А этот безызвестный мыслитель предлагал попрать все существующие законы и бросить вызов непреодолимому – самой смерти.
Смерть. Смерть. Смерть.
В каждой строчке говорилось о ней.
Восемь домов, и каждый должен принести в жертву часть своего хартрума. Восемь умерщвленных безлюдей ради одного, дарующего жизнь.
Узнав рецепт, по которому Гаэль собирала ингредиенты, Флори иначе взглянула на строительный мусор, окружавший ее. Всякий безлюдь начинался с сердца, а чтобы построить этот, превосходящий по силе и возможностям все когда‑либо существовавшие до него, следовало собрать воедино элементы из восьми хартрумов: четыре стены, пол и потолок, дверь и окно. Обойдя комнату, Флори нашла все, кроме материала для потолка. Видимо, это и был тот недостающий фрагмент, что ждала ее похитительница. Но безлюдь, которым грезила Гаэль, был не более чем выдумкой, исторгнутой из больного воображения, а воплощение идеи – невозможным. В момент, когда к ней пришло это осознание, Флори стало по-настоящему жутко. Ее будут держать взаперти, истязать и мучить, требуя исполнить недостижимое. И, перечитывая рецепт, она придумала, что должна сделать, чтобы спастись.
Неизвестный автор рекомендовал начать строительство хартрума с укладки пола, и Флори принялась за работу. Среди хлама нашлась целая груда досок, сорванных вместе с гвоздями. Где‑то иссохшее дерево треснуло, где‑то ощетинилось щепками, но перчатки защитили руки от заноз.
Услышав ее возню, в комнату заглянула Гаэль, принесла ящик с инструментами. Молоток сгодился, чтобы скрепить новый настил со старым, и одним ударом помог бы разобраться с Гаэль, но та предусмотрительно держалась подальше, запирала дверь на замок и появлялась в сопровождении пса. Глядя на его оскаленную пасть, Флори не сомневалась, что он набросится на нее, едва она успеет замахнуться, а потому использовала инструмент по назначению, вколачивая гвозди и укладывая доски. Совершенно неожиданно в ней раскрылся новый талант, который напомнил о господине Ламеле – плотнике, у которого Флори покупала рамы для картин. Тогда ее рукам были привычнее художественные принадлежности и кухонная утварь, а теперь пальцы уверенно сжимали молоток.
Пот ручьями стекал по спине и лицу, одежда липла к телу, теплое пальто грузом висло на плечах. Обманчивый жар сменялся пронизывающим холодом, пробирающим до костей. Как бы тяжело ни было, она не позволила себе остановиться, пока доски целиком не покрыли старый пол.
Закончив, Флори устало привалилась к стене и окинула взглядом комнату, чтобы оценить работу, занявшую несколько часов. Ноги гудели, руки налились свинцовой тяжестью. Сердце колотилось так, будто переняло повадки у молотка и заменило его, когда он затих. Вскоре появилась Гаэль в сопровождении грозного стража, и они вдвоем придирчиво изучили пространство: хозяйка – обойдя комнату, пес – обнюхав каждый угол. Кривые, треснутые, неровно уложенные доски выглядели ничуть не лучше старого настила, однако работу приняли и такой.
– Хорошо. – Гаэль одобрительно кивнула. – Теперь можешь положить молоток в ящик.
Флори сделала, как ей велели, и отошла обратно.
– Призрак, сторожи, – приказала Гаэль, и шерсть на его холке тут же вздыбилась, похожая на горный хребет. Пес встал между ними, защищая хозяйку и пристально наблюдая за Флори, которая вжалась в стену и не смела даже пошевелиться.
