– Так чисто. И каждая вещь на своем месте, будто тут ничем не пользуются.
– Не выношу беспорядка. – Он пожал плечами и подумал о том, что быть помешанным на чистоте намного проще, когда у тебя есть прислуга, следящая за всем.
Офелия в ответ сморщила нос, будто услышала что‑то дурное.
– Ешь быстрее, – поторопил Рин, подав скромное угощение.
Прошло достаточно времени, чтобы маятник раскачался. Следящие, прибывшие на сигнал тревоги, наверняка осмотрели порт и не досчитались речного инспектора; а удильщики – те двое, что смогли сбежать, наверняка уже ищут его, чтобы поквитаться. К утру его найдут: следящие Марбра или удильщики, – разница невелика. Он не должен попасться ни тем, ни другим.
Подгоняемый тревожными мыслями, Рин заметался по комнате, хватая вещи, благо, их было не так много, чтобы возиться с ними. Поверх одежды сложил стопку листов, которые заполнял, пока исследовал местного безлюдя. Взгляд сам зацепился за имя Ройя, найдя его среди исписанных строчек. На миг Рин почувствовал укол вины. Нельзя уезжать, не попрощавшись. Нельзя исчезать так внезапно, бросая ее без объяснений. Это неправильно.
Перед ним открывались два пути: вернуться в Пьер-э-Металь героем или приехать в Делмар, чтобы лично сообщить – он облажался. Выбор был очевиден.
С наступлением темноты ветер будто с цепи сорвался. Дом громыхал и шатался, как живой, но стены его были мертвее мертвых – стылые, покрытые пятнами плесени. Под крышей опасно поскрипывали прогнившие балки, паутина свисала с них космами. Ее призрачное колыхание создавало иллюзию чужого присутствия, хотя Флори знала, что здесь нет никого, кроме нее. Иначе бы ее услышали.
Надежда на спасение быстро угасла, как свеча, потушенная сквозняком; остался только дым разочарования, забивший горло неприятной горечью. После она пыталась дозваться Гаэль. Замолкая, Флори ловила каждый шорох, но никто не приходил. Снизу доносились шаги и тихий голос, говорящий не с ней. Сама она словно стала привидением, запертым на чердаке так давно, что хозяйка дома привыкла и перестала замечать эти стенания.
Обессилев, Флори забилась в угол и укрылась в нагромождении хлама, защитившим ее от промозглого воздуха, проникавшего сквозь щели. Под утро, когда ветер утих, ей удалось задремать, но вскоре ее разбудил голос – ласковый и напевный, как у матери. Разлепив веки, Флори увидела перед собой лицо: черты размылись, и лишь глаза отчетливо вырисовывались на бледной, как полотно, коже. Нежно-зеленые, с крапинками, похожими на ягодные семечки, они взирали на нее с тоской и сожалением.
– Ох, детка, пора завтракать. Чай остывает, – проворковала Гаэль, сопроводив слова улыбкой, холодной и острой, как лезвие.
Измученная бессонной ночью, Флори поддалась ее лживой заботе: позволила поднять себя, отвести на кухню и усадить за стол, словно куклу для игры в чаепитие. У растопленной печи она согрелась и обмякла.
– Ты подумала над моим предложением? – спросила Гаэль, изящно опуская тот факт, что ее методы убеждения не оставляли иного выбора. – Насчет безлюдя.
– Я согласна помочь, – ответила Флори. У нее было достаточно времени, чтобы подумать и смириться со своим положением. – Но мне нужны теплые вещи. Наверху холодно.
– Конечно, детка. Я все приготовила. Сможешь начать прямо сейчас? – Слова ее звучали не вопросительно, а требовательно.
Флори кивнула, и Гаэль, словно в награду за послушание, придвинула тарелку с жареными бобами. На вид и вкус они были одинаково отвратительны. Увы, другой еды на столе не нашлось, и Флори усилием воли съела немного, запивая сладким чаем и убеждая себя, что нельзя отказываться от пищи, когда так нужны силы.
После завтрака Гаэль подала ей зимнюю одежду: пальто, подбитое мехом, охотничьи сапоги с шерстяными гетрами и даже перчатки. Облачившись, Флори поднялась в комнату под крышей и принялась за работу, мысленно повторяя, что должна притворяться послушной и старательной исполнительницей, чтобы усыпить бдительность Гаэль. Однако на деле это оказалось не так просто.
