Скобелев, свирепо нахмурив брови, сказал тихо и раздельно:
— Наши с вами передвижения, уважаемый, не от нас зависят. Мы солдаты, призванные вести борьбу на передовой линии фронта во имя интересов и по приказу его императорского величества, самодержца всей России. Советую вам помнить об этом.
Военный мундир болтался на плечах ориенталиста, как на вешалке; это особенно стало заметно, когда он поднялся и вытянулся перед генералом.
— Вы, штабс-капитан, выразите герою сегодняшнего сражения казаку Кривоносову мою благодарность перед всем строем и вручите ему крест от имени императора. Поняли?
Таково было возмездие ученому за его демократические речи.
Тем временем солдаты били джигита, у которого отобрали нож, шомполами, а молодчики Насриддина — плетьми. Он лежал, стиснув зубы, и каждый новый удар нестерпимой мукой отзывался в сердце рыдающей старухи матери.
— Сыночек, зачем пришлось мне дожить до этого дня? — кричала она, а сын сквозь зубы просил:
— Мама… не смотри… Уведите же мою мать…
Старик, который с молчаливыми слезами глядел на избиение, сделал старой женщине знак, чтобы и она замолчала.
Джигит вскоре потерял сознание и лежал без движения, без звука.
— Глядите! Все глядите, что будет с тем, кто посмеет поднять руку на великого белого царя! — крикнул Насриддин.
Генерал Скобелев к этому времени успел отогреться; он поел, выпил водки и вышел из юрты. На то, что происходило на площадке посреди зимовки, он смотреть не стал, отвернулся в сторону. Ему казалось, однако, что он физически ощущает устремленный ему в затылок взгляд ориенталиста. Больше никаких жестокостей по отношению к обитателям зимовья не последовало. То ли генерал желал продемонстрировать ориенталисту свое великодушие, то ли почувствовал себя в чем-то неправым, но во всяком случае он мирно уселся в седло с таким видом, будто бы прощает кыштак, милует его жителей.
Разговор с ориенталистом запал ему на ум. В общем-то, никому не охота выглядеть чудовищем. Слова, сказанные о казаке Кривоносове, на самом деле предназначены были ему, генералу. И они его беспокоили, причем немало. Вечером, перед тем, как отойти ко сну, он, накинув на плечи волчью шубу, сидел у походного камелька, в котором жарко пылал огонь, и писал письмо своему столичному другу, редактору "Санкт-Петербургских ведомостей" Марвингу. "Вот видите ли, какие здесь дела, господин Марвинг, но только не печатайте этого, а то в глазах Лиги мира прослыву за дикого варвара…"
Прошла неделя после того, как они снова спустились через перевал к пещере Чаубай. Тотчас, как прибыли сюда, Момун отправился один на разведку, за точными известиями. Дни шли, а он как в воду канул.
Исхак большую часть времени проводил, сидя у костра в пещере и глядя на раскаленные угли, по которым перебегал огонь. Возле него оставалось теперь всего человек двадцать джигитов. Они охотились за горными козлами, старались ни о чем не думать и, угощаясь изжаренной на угольях свежей печенкой только что убитого животного, говорили об охоте. Исхак в их разговор не вмешивался. Сломанная нога у него снова сильно распухла и ныла, не переставая. Но больше, чем физическая, томила его боль душевная. Что с Бекназаром? Что с Момуном? В чем дело?.. Думая об этом, он терял над собой контроль. Однажды застонал тяжко. Джигиты сразу умолкли и повернулись к нему. Но Исхак полулежал с закрытыми глазами и, кажется, дремал…
Каких только предположений он не строил! Раз подумал, не попал ли Бекназар к Абдылла-беку, который решил переметнуться к врагам и уговаривает на то же Бекназара. "Что проку для тебя бродить по горам за этим злосчастным Исхаком? Послужим лучше белому царю, добьемся должностей, я — правителя, ты — военачальника. Ну, соглашайся!.." Исхаку показалось, что он слышит голос Абдылла-бека. Открыв глаза, он тряхнул головой. Нет, Абдылла на такое не способен… Но на сердце было тревожно. Он снова смежил веки в странной надежде услышать ответ Бекназара. Что, если он скажет: "Хорошо, бек, я согласен… И в самом деле, сколько времени потеряно в скитаниях за каким-то бродягой…"? Что, если он скажет так? Страх Исхака был так велик и безотчетен, что он даже спросил вслух: "Неужели он сделал это?" Как все плохо, как неуверенно он чувствует себя, и маленькая надежда тает, словно воск догорающей свечки.
Вошел сотник Мирзакул. Джигиты при виде его встали.
— Нет известий? — поднял голову Исхак и по одному виду Мирзакула понял, что его ждет разочарование.
— Нет, — сказал Мирзакул и подсел поближе к костру, потирая озябшие руки.
— Помогите мне подняться на караульный холм. Мирзакул остановил на Исхаке пристальный взгляд. — В такой собачий мороз что там делать?
Исхак молча начал вставать, джигиты поддержали его.
Караульный холм не зря носил такое название: во все стороны с него далеко видно. Если встанешь спиной к перевалу, перед тобой откроется Фергана — хоть издали, а все равно как на ладони.
Джигиты донесли Исхака до вершины на носилках и усадили на камень. Исхак начал осматриваться.
