Лицо у Черного Барича побагровело, он бросился к старику, схватил его за грудки и стукнул головой о дверь, так что Чжунци заорал:
– Убивают, убивают!
Испугавшись, что он в самом деле его прикончит, мы навалились на Черного Барича и кое-как оттащили в сторону. Чжунци проскочил у меня подмышкой, выбежал за дверь, и его галоши зашлепали по двору.
Когда его ругань и проклятия стало почти не слышно, мы спросили у Моу Цзишэна, что случилось.
– Что случилось? Он меня низовничать заставлял.
– Как низовничать?
– С женой его.
– Что – с женой?
– Песья жизнь, непонятно, что ли?
На секунду все замолчали, потрясенные таким оборотом, а потом разразились хохотом. Одна девушка с визгом выбежала на улицу и еще долго боялась у нас показываться.
Потом мы выяснили, что Чжунци не мог иметь детей и положил глаз на здоровяка Моу Цзишэна, надеясь, что тот сделает за него все, что полагается. «Братец Моу, напрасно ты отказываешься», «Ешь, пей, бабу имей – такой жизни в раю позавидуют», «Развлекайся, братец Моу, никто не узнает…» Мы очень веселились, не хотели слушать оправданий Черного Барича и требовали продолжения истории.
– Песье племя, ну и народ… – он притворялся, что не слышит наших насмешек.
– Ты кого бранишь? Признавайся: спал с ней или нет?
– А ты бы переспал? Ты бы переспал? Ты вообще видел его жену? На такую посмотришь – кусок в горло не лезет. Я лучше со свиньей пересплю!
– Не спал, а курятину ел!
– Да какое там! Они одного тощего цыпленка целый месяц едят! Плеснут бульона на самое дно, не успел опомниться, а чашка уже пустая. Даже не напоминайте!
К вечеру история с Черным Баричем стала достоянием всей Мацяо.
К моему удивлению, все деревенские, кроме Фуча, приняли сторону Чжунци. Бедняга Чжунци тебя за друга считал, кормил от пуза, думаешь, легко ему было? Со здоровьем у него не ладится, хотел взять твоего семени, чтобы продолжить род, дело житейское. Он жениться тебя не заставлял, в примаки не тянул, только попросил, чтобы ты помог ему с этакой мелочью – тебе трудно, что ли? У молодых этого самого всегда в избытке. А ему какой-никакой выход. Чжаоцин сказал: ладно, не хочешь – так и быть. Но ты у человека столько времени харчевался, должок надо возвращать.
Конечно, мы с этими вздорными доводами были не согласны, целый вечер препирались, спорили с деревенскими до хрипоты, обещали рассказать все коммунному начальству, повторяли, что не позволим старикашке Чжунци заниматься растлением революционной городской молодежи.
Когда простые массы грешат против истины – это еще полбеды. Но партсекретарь Бэньи тоже забыл о справедливости и взял сторону Чжунци. Он устроил нам общее собрание, сначала велел кому-то из парней зачитать несколько газетных передовиц. Наконец передовицы были зачитаны, Бэньи успел немного вздремнуть и с зевком спросил Моу Цзишэна:
– Много арахисовых семян в том году натаскал?
– Ну, черпнул пару горстей.
– С одного семени знаешь, сколько арахиса можно собрать?
– Дядюшка Бэньи, мы ведь сегодня про Чжунци говорим. При чем тут арахис?
– Очень даже при чем! По таким мелочам видно твое отношение к коллективу! Видна твоя забота о крестьянах-бедняках! А кто Чжаоцинова пащенка до слез довел, когда мы в прошлом месяце пруд рыли? Сей или другой? – вытаращился на нас Бэньи.
Все молчали.
– Любой вопрос нужно рассматривать всесторонне, с исторической перспективы. Председатель Мао говорит, драться – нехорошо.
– Я просто разозлился… – пристыженно оправдывался Моу Цзишэн.
– Пусть даже разозлился, все равно нехорошо. Это что за ухватки? Ты кто? Представитель образованной молодежи? Или шпана подзаборная?
– Я… больше не буду.
– Вот и правильно. Ошибки надо признавать, честность украшает человека. А юлить – это не дело. Вот что, самокритику можешь не писать, ладно. Штраф тебе – тридцать цзиней зерна.
Бэньи поднялся с места, довольный своим мудрым решением, сцепил руки за спиной и направился к выходу, но у самой двери повел носом, будто учуял запах жареных лягушек из нашей кухни. С Чжунци он обещал поговорить – да, обязательно поговорить.
Тем все и кончилось, больше вопрос о Чжунци не поднимался.