Оглядываясь назад, я понимаю: логика может быть одновременно полезна и бесполезна, доступна и вместе с тем недоступна для объяснения. Наше удивление и негодование оказались бессильны против особой логики, которой придерживалась партийная организация и народные массы деревни Мацяо. Моу Цзишэна и дальше подвергали всеобщему осуждению: отказ вернуть долг Чжунци (деньгами или зерном) для деревенских был неоспоримым доказательством его непорядочности. Пытаясь оправиться от пережитого, Большой Моу постоянно вытворял разные безрассудства: глотал черепки, одной рукой поднимал тачку для земли или бросался в одиночку выжимать масло на прессе, но к тому моменту его причуды уже не вызывали ни общего удивления, ни одобрительных возгласов, ни попыток повторить. Сестрица Ся его бросила – наверное, городской девушке с кукольным личиком не хотелось иметь ничего общего с женой Чжунци, пусть даже это «общее» существовало только в ее воображении. В конце концов однажды Черный Барич предстал перед нами, увешав себе всю грудь значками с председателем Мао.
– Братец Моу, ты что?
– Поеду освобождать Тайвань, – улыбнулся Черный Барич.
Я с удивлением всмотрелся ему в глаза, но взгляд был уже незнакомым.
Моу Цзишэну диагностировали истерию и отправили обратно в город. Говорили, здоровья своего он не растерял и жил прежней городской жизнью: ходил в кино, покупал сигареты, ездил на велосипеде, совсем как нормальный человек, но почти никого не узнавал, а еще иногда заговаривался и был склонен к резким перепадам настроения – наверное, так проявлялась ранняя стадия истерического расстройства. Один парень из нашей школы, встретив его на улице, ткнул кулаком в плечо, но Моу Цзишэн поморгал, постоял немного и пошел дальше.
Один способов, который практикуется в Мацяо, чтобы поквитаться с провинившимся инородцем, называется «нашёпты». Например, если кто из инородцев по недомыслию справил нужду на мацяоской могиле или распускал руки с местными женщинами, мацяосец не подаст вида, но втихомолку обойдет трижды вокруг инородца, сядет и будет ждать, когда этот сучий сын отправится в лес или на хребет. А дождавшись, примется нашептывать заговор, в котором части названий всех гор, ручьев и деревень на хребте перепутаны местами, замысловатую рифмованную скороговорку, прозванную нашептом на блужение.
Способ считается очень действенным. Проклятый инородец будет кружить по лесу, не разбирая дороги, в конце концов вернется на то же самое место, а небо уже стемнеет, и кричи во все горло – никто не услышит. Заплутавший в горах скоро оголодает или замерзнет, угодит в охотничий капкан, нарвется на ядовитую змею или на осиный улей и так опухнет от укусов, что родная мать не узнает. Говорили, один инородец-быкокрад попросту сгинул на хребте – заплутал в обыкновенном ельнике на северном склоне, и живым его больше никто не видел.
Еще есть нашепт, вынимающий душу. Нужно раздобыть волос врага и нашептать над ним особый заговор, тогда злодей лишится рассудка и превратится в ходячего мертвеца.
После болезни и отъезда Черного Барича по Мацяо поползли разговоры, будто его нашептала жена Чжунци. Конечно, я этому не верил. Я видел ту женщину, она досадовала на Черного Барича, но проклинать его не проклинала, только блаженно вздыхала, сидя рядом с соседками, дескать, не надо ей ни богатства, ни долгой жизни, только бы родить двух сыночков, таких же здоровых и крепких, как Черный Барич, чтобы любо-дорого посмотреть. Тогда бы и груди ее не проболтались целую жизнь впустую.
Моу Цзишэн обладал неиссякаемым запасом энергии и после целого дня работы бежал играть в баскетбол. Когда мы пальцем не могли пошевелить от усталости, он брал с собой несколько парней из местных, и они уносились играть – иногда бежали к школе за несколько ли от деревни и скакали там до глубокой ночи, так что лунный свет подрагивал от стука их мяча.
К своим подопечным Моу Цзишэн был очень строг, мог засвистеть кому-нибудь из игроков и крикнуть: «Штаны завяжи как полагается!» Этому тренеру и судье было дело даже до штанов.
Он требовал от мацяосцев соблюдать все правила настоящего баскетбола, в том числе обучил их правилу трех секунд. Раньше местные парни тоже играли в баскетбол, но правил было немного, допускалось двойное ведение, в особых случаях разрешалась даже пробежка, нельзя было только драться. Моу Цзишэн тренировал своих подопечных по стандартам сборной команды провинциального уровня, и с его подачи в игре стали звучать слова: «Три секунды!» Когда я вернулся в Мацяо много лет спустя, там появился частный культурный центр и площадка для стритбола, парни на ней с криками стучали мячом, лица были мне незнакомы. Единственное, что показалось знакомым, от чего сердце на мгновение сжалось, были крики: «Три секунды!»