– Мысли свободные заронились во мне уже по выходе из корпуса, около 1822 года, от чтения различных рукописей… Также «Путешествие» Радищева из Петербурга в Москву…
Вильгельм Кюхельбекер – Кюхля – говорил о себе и своем окружении:
– Крайнее стеснение, которое российская словесность претерпевала в последнее время, породило рукописную словесность… «Путешествие» Радищева переписывают с жадностью и дорожат каждым дерзким словцом, которое находят…
Царь жестоко разделался с декабристами. И даже много позднее того, как пятеро славных были повешены, а остальные отправлены на каторгу, в Сибирь, царские агенты не переставали рыскать по стране: изымали из книжных лавок, из библиотек и бросали в огонь все написанное и напечатанное декабристами и о декабристах…
Но голос героев Сенатской площади с новой силой зазвучал в набатных призывах «Колокола» – вольной русской революционной газеты, организованной Александром Герценом и Николаем Огаревым за границей в 1857 году:
«Зовем живых на похороны всего дряхлого, отжившего, безобразного, рабского, невежественного в России!»
«Освобождение слова от цензуры!»
«Освобождение крестьян от помещиков!»
Влияние газеты в России было очень велико. Современники записывали в дневниках: «Герцен теперь властитель наших дум, предмет разговоров… „Колокол“ прячут, но читают все… Его боятся и им восхищаются…»
Явные недруги издателей газеты вынуждены были признавать: «Вы – сила, вы – власть в русском государстве…»
А в самой России родилось и, от руки размноженное, широко распространялось письмо Белинского к Н.В. Гоголю по поводу его «Выбранных мест из переписки с друзьями». Прямо, нелицеприятно оценивая заблуждения писателя, Неистовый Виссарион подвергал критике самодержавно-крепостнический строй, возглашал необходимость решительного преобразования жизни общества российского:
«Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть…»
Порывы свежего ветра врывались в жизнь со страниц «Современника» – журнала Некрасова и Белинского, Чернышевского и Добролюбова.
Великий русский демократ Николай Чернышевский в листовке «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» писал о царской камарилье, о царе:
«Сам-то он кто такой, коли не тот же помещик?.. Вот у помещиков крепостные, а помещики у царя слуги, он над ними помещик. Значит, что он, что они – все одно. А сами знаете, собака собаку не ест. Ну, царь и держит барскую сторону…»
Эстафета борьбы против царизма оружием печатного слова переходила от поколения к поколению российских революционеров. И конечно, от десятилетия к десятилетию у властей все больше было оснований опасаться всеразрушительных действий типографических снарядов.
Потому власти возмущались, нервничали так сильно и в тот августовский день 1893 года, когда господин Агатицкий прислал совершенно секретную бумагу за № 208 о выезде Владимира Ильича Ульянова из Самары в Москву; а особенно когда пристав 2-го участка Яузской части города Москвы обнаружил в квартире родственников Ульянова таинственный аппарат большого формата…
Кто, скажите, мог дать властям гарантию, что эстафету борьбы с царизмом не примет теперь именно он, Владимир Ульянов? Никто такую гарантию властям не давал и дать не мог. А сами власти достаточно хорошо помнили события последнего месяца 1887 года в императорском Казанском университете, о которых известно стало даже в Санкт-Петербурге.
Студенты-бунтари устроили тогда в актовом зале университета бурную сходку. Владимир Ульянов, студент первого курса юридического факультета, являлся ее деятельнейшим участником. «Находился в первых рядах собравшихся, был очень возбужден, чуть ли не со сжатыми кулаками», – отмечало местное начальство.
Но, кроме сжатых кулаков, у студентов в руках, оказывается, было и… оружие. Да, да: оружие слова. Они составили и вручили ректору листовку-петицию весьма недвусмысленного содержания. Они возмущались порядками, царящими не только в университетских стенах, но во всей России. «Собрало нас сюда, – заявляли студенты в листовке, – не что иное, как сознание невозможности всех условий, в которые поставлена русская жизнь вообще…» О порядках не только университетских пеклись Ульянов и его товарищи. Листовка призывала «обратить внимание общества на общеполитические условия в России».
