Во-вторых, чиновнику показалось, будто все люди на свете ему подобны, и посему заявил самоуверенно: «Можно утвердительно сказать, что книгу немногие прочтут в России, а еще менее поймут ее».
А в-третьих, чиновник полагал, что исследование Маркса к России отношения не имеет, поскольку «относится исключительно к заграничным порядкам фабричной промышленности».
Не будем, однако, вступать сегодня в спор с незадачливым цензором. Жизнь достаточно опровергла его.
Лучше запомним, что Карл Маркс говорил о «Капитале»:
«Это, бесспорно, самый страшный снаряд, который когда-либо был пущен в голову буржуа (в том числе и земельных собственников)».
И настанет пора – благодаря русским революционерам во главе с Владимиром Ульяновым этот снаряд пробьет первую огромную брешь в крепости, всегда казавшейся неприступной и неуязвимой… Но это произойдет несколько лет спустя. А пока шла подготовка к штурму крепостных стен…
Анна Ильинична Ульянова-Елизарова наблюдала, как брат изучал «Капитал», как обдумывал содержание книги в связи с условиями российской действительности. Об этом Владимир говорил с нею по вечерам – с жаром и увлечением излагал основы теории Маркса, радуясь, какие новые горизонты открылись теперь перед ним. От Владимира так и веяло бодрой верой в светлое будущее.
С тех пор, беседуя с друзьями, которым верил крепко, Владимир Ильич частенько сводил разговор к книге немецкого ученого:
– Ведь если Карл Маркс в своем «Капитале» утверждает, что бьет час капиталистической частной собственности, значит, он, этот час, должен пробить и у нас, в России, не так ли?
Ульянов спрашивал, но в голосе его отчетливо слышалось утверждение: да, да, непременно будет так! Час пробьет!
По собственному опыту Владимир Ильич знал, как много значит, как много может сделать печатное слово. И, думая над книгами, волновавшими его ум, не раз повторял мысль Герцена: «Книга – это духовное завещание одного поколения другому, совет умирающего старца юноше, начинающему жить; приказ, передаваемый часовым, отправляющимся на отдых, часовому, заступающему его место».
Именно как духовное завещание Маркса воспринимал Владимир Ильич «Капитал» и другие книги великого основоположника научного социализма. Однако в то время участники революционных кружков в России были плохо вооружены марксистской литературой.
– Даже «Коммунистического Манифеста» в глаза не видали, – говорила Надежда Константиновна Крупская, работавшая в Петербурге.
Правда, на русский язык «Манифест» начали переводить давно, еще в 70-е годы. Однако печатались переводы, как правило, далеко-далеко от России – за границей. Издавались они незначительными тиражами, а в Россию попадали совсем уж в мизерных количествах… Легко поэтому понять радость самарских подпольщиков-марксистов, когда их новый товарищ Владимир Ульянов на собраниях кружка читал вдохновенные строки:
«Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака…
Коммунизм признается уже силой всеми европейскими силами.
Пора уже коммунистам перед всем миром открыто изложить свои взгляды, свои цели, свои стремления и сказкам о призраке коммунизма противопоставить манифест самой партии».
Так начинается «Манифест Коммунистической партии», написанный Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом и впервые увидавший свет в Лондоне в 1848 году. Со страниц «Манифеста» встает вся история развития человеческого общества. В книге дана изумительная по глубине теория борьбы классов, выясняется подлинно революционная роль пролетариата в этой борьбе:
«Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собою действительно революционный класс… Пролетарское движение есть самостоятельное движение огромного большинства в интересах огромного большинства».
Хотя Владимир Ульянов совсем недавно, лишь поздней осенью 1889 года, переехал в Самару, участники здешних подпольных кружков, организованных молодым, но опытным революционером Алексеем Скляренко, успели достаточно хорошо познакомиться с новым товарищем. И сразу же полюбили его, высоко оценили его познания в марксистской литературе, его убежденность в правоте учения Маркса.
