Приближаясь к Инстербургу, мы вынуждены были перейти на бреющий полет — прижимала облачность. В ограниченном пространстве между серым непроницаемым небом и темной, таящей опасность землей (двадцать — тридцать метров) много не нарезвишься, да еще парой самолетов. А мой ведущий будто и ждал этого. Резко бросив свой истребитель на правое крыло, он без предупреждения заложил глубокий вираж с креном шестьдесят — семьдесят градусов, да так круто, что с консолей стали срываться беловатые струи. Не успел я срезать угол разворота и перейти на внутренний радиус виража, чтобы не отстать, как последовал еще более стремительный маневр. Теперь Михаил Ильич крутился в левом вираже, едва не цепляясь опущенным крылом за землю. «Испытать решил», — подумал я. И в это мгновение вокруг наших самолетов заструились огненные трассы. Мне стало ясно, что проскочили за линию фронта, находимся над территорией противника и что по нашим самолетам ударили зенитные автоматические пушки «эрликоны». Конечно же, по нас били изо всех видов и обычного стрелкового оружия.
Но не так-то легко поразить энергично, на большой скорости маневрирующий истребитель, да еще в непосредственной близости от земли, когда угловое перемещение цели очень велико, а стреляющий просто не успевает мало-мальски прицелиться.
Проскочили сходящиеся почти рядом наши главные в полете линейные ориентиры — железную дорогу, автостраду, реку Прегель. Михаил Ильич метнулся в сторону от них, затем пологим разворотом стал заходить для штурмовки. Тут и я увидел большое скопление на дорогах техники, солдат, занятый вагонами железнодорожный перегон.
— Бей по эшелону, — приказал он мне, слегка спустив нос своего самолета и выпустив длинную трассу пуль и снарядов.
Чуть отойдя в сторону, я тоже довернулся на эшелон и не по прицелу (некогда прицеливаться), а носом самолета определил направление стрельбы, нажал на боевые кнопки. Огненная трасса сверкнула впереди и будто оборвалась на вагонах. По опыту боевых стрельб на учебном полигоне я уже знал, что попал. Но какова эффективность моего огня, оценить не смог — эшелон промелькнул под нами и остался где-то сзади. Войдя в боевой азарт, мы несколько раз открывали огонь по автомашинам и траншеям, в которых засели гитлеровцы. Но большого урона врагу, видимо, не нанесли. Вот если бы атака с высоты, при пикировании с углом под сорок пять — пятьдесят градусов, тогда другое дело. А тут, на бреющем, и прицелом не воспользуешься, и дальность стрельбы велика. Да и встреча пули и снаряда с целью по касательной обычно приводит к рикошету. Что ж, будем ждать лучшей погоды…
Возвращались тоже змейкой, вычерчивая замысловатые зигзаги и придерживаясь тех же линейных ориентиров. На аэродром выскочили как-то внезапно, отошли немного в сторону.
— Посадка по одному, — напомнил мне по радио Михаил Ильич, хотя этот порядок посадки был уточнен еще до вылета, на земле.
Отстать от своего ведущего — дело привычное. Заняв нужную дистанцию и ориентируясь по густому ельнику, с воздуха похожему на утиную голову с вытянутым носом, направленным на аэродром, захожу в створ посадочной полосы, пока еще совсем невидимой. Но вот и знакомые очертания ее, рубеж выхода на посадочную дистанцию. Убираю газ, перевожу самолет в режим снижения и погашения скорости. Приземляюсь, когда самолет ведущего закончил пробег и порулил с посадочной полосы. Заруливаю в свой капонир и я.
— Как материальная часть, товарищ лейтенант? — озабоченно спрашивает техник самолета старший сержант Володя Коваленко, помогая мне снять парашют. — Мотор как?
— Матчасть в порядке, спасибо, только вот мотор слабоват — на глубоких виражах пришлось срезать углы.
— Не удивительно, — говорит Коваленко. — Мотор на продленном ресурсе уже тридцать часов наработал в воздухе. — Мол, и рад бы взять вину на себя, да не могу.
Бегу к самолету ведущего. Спрашиваю, как и положено:
— Разрешите получить замечания по полету?
Михаил Ильич Телечкин — железной стойкости человек. Ни перед вылетом на задание, ни в воздухе, ни теперь, на земле, после столь напряженного полета, — никаких указаний, никаких замечаний. Соображай, дескать, сам, если жить хочешь.
— Нормально держитесь, лейтенант, — роняет он будто нехотя. И щурит свои серые глаза, пряча затаенную улыбку.
Вот и пойми командира — доволен тобой или нет. На лице — застывшее спокойствие. Молчит. Стою перед ним и со своими стасемьюдесятьювосьмью сантиметрами выгляжу малорослым. Плечи у Телечкина — косая сажень, руки крупные, как у молотобойца. Глыба! И по характеру — твердокаменный. Полковые асы относятся к нему с подчеркнутым уважением. А боевых эпизодов у Михаила Ильича столько, что хватило бы на целую книгу. Но попробуй разговорить его — брови насупит: «Не приставайте к человеку со всякими пустяками».
— Пошли на капэ, — с подчеркнутым безразличием сказал Михаил Ильич. — Надо командиру доложить.
Что и как докладывал он командиру эскадрильи капитану Чуланову, мне до сих пор неизвестно. Однако вечером, уже после ужина, комэск сказал:
— Завтра полетите у меня ведомым. Выспитесь хорошенько.
