Во второй половине ноября 1944 года наш 13-й отдельный гвардейский тяжелый танковый Уманский полк в третий раз за время войны прибыл за пополнением в Тульские танковые лагеря.
…Затерявшийся в лесу небольшой разъезд Тесницкий. Знакомые, соседствующие с разъездом деревни, в которых приходилось бывать на вечеринках.
Особую радость испытывали туляки капитан Иван Чивирев и старший лейтенант Иван Платов. Наш парторг, бывший политрук роты в Тульском рабочем полку, участник героической обороны города Иван Никифорович Чивирев обязательно водил новичков на памятные ему оборонительные рубежи, с любовью называл имена многих своих земляков, стоявших здесь насмерть.
Зимний лес, чистый глубокий снег. Тишина, лишь днем нарушаемая гулом моторов и одиночными выстрелами из пулеметов в процессе их выверки. Фронт остался непривычно далеко, и временами казалось, что никакой войны нет. Но отсутствие многих однополчан, навсегда оставшихся в сырой земле, напоминало, что на западе, куда нам скоро предстояло вернуться, все еще гремит колесница войны. Напомнили об этом и вскоре полученные побеленные танки, а также прибывшее людское пополнение, значительно обновившее экипажи, подразделения автоматчиков и саперов.
Произошли изменения и в нумерации машин (она стала такой, как и ровно два года назад в только что сформированном тогда полку), только танк командира полка по-прежнему оставался «десяткой».
Экипажа, с которым я дважды выезжал отсюда на фронт, не стало: техник-лейтенант Михаил Коломиец заменил убывшего на учебу механика-водителя танка командира полка, командир орудия старший сержант Борис Вовк погиб в Латвии, а заряжающий старшина Семен Рогов, единственный в полку с двумя дипломами о высшем образовании, перешел на любимую им политработу.
Я принял экипаж танка капитана Петра Игленкова, оставшегося командиром нашей 4-й роты. Невысокий, неторопливый, с характерным окающим волжским говором, справедливый и уважающий людей, он пользовался в полку заслуженным авторитетом, а мы, подчиненные, искренне любили его. Близко с ним я познакомился во фронтовом госпитале, где лежали вместе в течение двух месяцев, предшествовавших нашему прибытию в лагеря. Мне, шагнувшему в горнило войны почти со школьной скамьи, особенно нравились откровенные беседы с Петром Яковлевичем, бывшим директором школы в Пензенской области. Я проникся глубоким уважением к этому человеку высокой внутренней культуры, волей судьбы ставшему замечательным командиром. Какой же щедрый урожай любви к Родине, надо полагать, дали семена, посеянные им в сердцах учеников! Своей выдержкой, настойчивостью и мудрым советом он вселял в нас уверенность в успехе в самых трудных боях (впрочем, самые трудные бои, как потом оказалось, были еще впереди). С признательностью вспоминал он оборонную работу среди молодежи в довоенные годы.
Помню, как гордился Петр Яковлевич тем, что с одними и теми же погонами прошел он путь от лейтенанта до капитана. Из уважения к нему я легко согласился возглавить экипаж его танка, хотя мне куда больше нравилась относительная самостоятельность командира «рядового» экипажа.
Механик-водитель, уроженец чувашской деревни Кошмаш-Тойси, техник-лейтенант Михаил Иванов начинал войну под Перемышлем, участвовал в оборонительных боях под Москвой, да и в нашем полку уже не новичок. Дважды пришлось мне побывать в составе одного экипажа с этим исключительно дружелюбным, трудолюбивым и скромным человеком. Когда за рычагами танка сидел Михаил Афанасьевич, мы были уверены в успехе. Его умелый маневр на поле боя не раз спасал нас от огня противника, заботливое отношение к машине обеспечивало высокую ее надежность, а смелость и спокойствие неизменно передавались и нам. Не случайно мой боевой друг закончил войну кавалером пяти орденов.
Командир орудия уралец Владимир Морозов, в прошлом инструктор в одном из учебных полков, был скромным до застенчивости, отлично знающим свое дело и безукоризненно исполнительным воином. До сих пор не могу забыть нашего трогательного расставания с Владимиром Семеновичем в марте 1945 года, когда после тяжелой контузии его отправляли в госпиталь. Он не слышал нас, да и разговор его трудно было понять. Добрые слова прощания и наилучшие пожелания написали ему на бумаге. «Очень жаль расставаться с вами, желаю счастья и успехов», — дрожащей рукой написал он в ответ, и по его щекам прокатились скупые солдатские слезы…
С заряжающим старшим сержантом Николаем Штомпелевым, рыцарем без страха, но не без упрека, голосистым запевалой, мы трижды входили в состав одного экипажа. Высокий, улыбчивый, он со всеми находил общий язык, и в полку его знали и любили почти все. И хотя иногда я вынужден был разговаривать с ним официально, он не обижался, принимал как должное. Замечательный парубок-ростовчанин!
