— В районе Лычкова через передний край просочилась группа фашистских автоматчиков, — объяснили мне в политотделе. — От машины далеко не отлучайся!
Через полчаса стрельба затихла. Появился возбужденный Журавлев:
— Ну и дали фашистам! Трупов пятьдесят они оставили!
Я схватил «Фотокор» и направился к месту боя. Но меня догнал посыльный политотдела:
— Батальонный комиссар Иванов приказал вернуться!
Пришлось подчиниться. Но мой «фотозуд» не утих. Пошел к командиру разведроты, попросил разрешения снять лучших разведчиков. Он выделил пятерых и среди них молодую невысокую девушку.
— Валя Серухина, из Рыбинска, — представил ее он. — Пришла в армию своевольно, без направления военкомата. Не раз участвовала в смелых вылазках в тыл врага.
Снял я их за деревней в кустарнике, якобы зорко наблюдающих за противником. Но с проявлением пластинки пришлось подождать. В наш дом, который Климов именует «хатой», определили на постой гостей — двух батальонных комиссаров и старшего политрука, приехавших с какой-то проверкой из штаба армии. Вечером после ужина у нас завязался интересный разговор. Начали с положения на фронтах, затем перешли на литературу. Один из гостей стал декламировать щипачевское стихотворение, а я процитировал несколько строк из Бернса и Петрарки. Даже улегшись спать, долго переговаривались.
Через день мне приказали отвезти наших постояльцев в штаб армии. Я завел полуторку, подогнал ее к дому. Политработники оделись и вышли к машине. Я ждал, когда они сядут, но те закурили и не спешили занимать места. Покурили — и опять чего-то ждут. Я уже начал опасаться, что опоздаю к обеду.
— Товарищи, может, поедем?
— Так ведь нет шофера, — отозвался один из политработников.
— А моя кандидатура вас не устраивает?
Они улыбнулись, но продолжали стоять.
Пришлось еще раз заявить, что водитель на месте. Когда поехали, спросил сидевшего рядом со мной батальонного комиссара:
— Неужели так не похож я на шофера? Видимо, подвела меня комсоставская портупея.
— Не портупея, мой дорогой, а Петрарка! — пояснил он.
В нашей «хате» часто демонстрировались для штабных работников кинофильмы. С особым интересом смотрели мы фронтовую кинохронику. Радостно было видеть разбитую вражескую технику, колонны пленных. Значит, все же бьем мы этих «непобедимых»! За фильмами с киномехаником Ермоленко я ездил в Валдай. Начальник политотдела обычно нас напутствовал:
— Попросите что-нибудь героическое или веселое, чтобы у солдат бодрость духа поднимало. Ну и свежую кинохронику не забудьте. Это очень важно!
Серьезных боевых действий дивизия по-прежнему не вела, удерживая противника на занятых им рубежах. А круглосуточная ружейно-пулеметная перестрелка стала уже таким привычным звуком, что на нее не обращали внимания. Часто над нами проходили «юнкерсы» бомбить Крестцы, Бологое и другие тыловые объекты. Враг иногда сбрасывал листовки, убеждая наших воинов, что Красная Армия уже почти разбита, и предлагая сдаваться в плен. На одной из листовок увидел фотографию сына Сталина — Якова, прогуливающегося по аллее среди цветов. Дескать, вот как хорошо в плену!
Но все эти листовки солдаты использовали явно не по назначению, ибо туалетной бумаги не выдавалось. И по-прежнему не сомневались в силе своей армии, в надежности тыла.
Да, тыл помнил о своих защитниках. Однажды утром в нашу «хату» зашел Земляков и сказал:
— Давай завтракай и поедем в политуправление фронта за подарками от трудящихся.
Быстро управившись с пшенной кашей, я завел машину. Но с выездом пришлось немного задержаться. И это, возможно, спасло нам жизнь: когда выбрались на Ленинградское шоссе, увидели несколько догоравших машин — только что пролетел немецкий самолет.
Вернулись мы в дивизию с полным кузовом небольших кулёчков — несмотря на трудную пору, советские люди присылали на фронт очень много подарков. Приятно бойцу получить такую посылку с нехитрым набором необходимых в солдатском быту предметов. И в каждой — теплое письмо, согревающее душу фронтовика.
В доставшейся мне посылке оказались вязаные варежки, мыло, одеколон, носовой платочек, кисет с табаком. Но всего больше тронула записка с приколотой к ней фотокарточкой девушки — свердловской студентки Вали Кулаковой. Обращаясь к незнакомому фронтовику, она желала ему, не щадя жизни, мстить оккупантам за горе советских людей, за поруганную нашу землю.
Прочел эти девичьи строки и стало немножко неловко. В те ли руки попала Валина посылка? Какой же я мститель, если не пришлось уничтожить ни одного фашиста? Одно лишь немного успокаивало — без водителей армии тоже не обойтись.
Под впечатлением подарка написал стихотворение и послал в армейскую газету «Героический штурм». Через несколько дней оно было опубликовано.
А положение на фронтах продолжало оставаться тяжелым. Особенно всех нас беспокоила судьба Москвы, к которой рвались фашистские полчища. Неужели ее возьмут? Как-то не выдержал и задал такой вопрос Землякову.
— Нет, столицу не сдадим. Скоро враг получит такой удар, что костей не соберет, — спокойно ответил он.
