К счастью, походная кухня вскоре отыскалась, и мы передали свои кулинарные полномочия профессионалам.
Старшина Снеговский, узнав эту историю, пошутил:
— Нет, брат, с тобой каши не сваришь!
После своего трусливого поступка Малиновский избегал попадаться мне на глаза. Да и мне не очень хотелось общаться с этим человеком. К тому же с утра дотемна проводил в разъездах. Уставал физически, сказывалось и нервное напряжение, ибо фашистская авиация по-прежнему представляла для водителей очень серьезную угрозу. Запомнился один «рекордный» день, когда семь раз пришлось спасаться от бомбежек.
Зато как приятно было вечером вернуться из поездки, загнать машину под кроны густого леса и почувствовать себя на время в полной безопасности. Сколько жизней спас наш родной северный лес! Свое душевное состояние в те суровые дни я попытался выразить вот в таком стихотворении:
Да, трудно было загадывать, что принесет завтрашний день — бои шли жестокие. Но у меня и в мыслях не было того, что фашистам удастся поработить нашу страну. Твердо верил: победа будет за нами. И мой долг — внести в эту победу свой скромный, шоферский вклад.
Однако машина начинала уже сдавать. Все хуже держали тормоза, мотор все больше расходовал масла, наконец треснул аккумулятор. За ночь напряжение падало настолько, что утром не было ни сигнала, ни искры. И все же ездил. Чтобы завести двигатель, собирал нескольких «толкачей», а в дороге поддерживал такие обороты, чтобы генератор давал ток. Останавливаться старался на горках, не раз прибегал к помощи других водителей, чтобы буксиром помогли или дали «прикурить». А вскоре лишился своей полуторки совсем.
Это случилось в середине августа. Полк занял оборону на высоком холме возле деревни Дубовка. Внизу — овраг с небольшой речушкой. Где враг — неизвестно, и командир полка решил выслать разведку. Лейтенант Ольховик подвел к моей машине два десятка солдат в полном боевом снаряжении. Я стал объяснять, что заправился авиационным бензином, мотор перегревается.
— Ничего, потихоньку доедем! — успокоил Ольховик.
Мои опасения подтвердились: едва переехал речку и начал подниматься в гору, как застучали поршневые пальцы, из радиатора заклубился парок. Я надеялся, что на ровной лесной дороге машине будет легче, но там оказалась грязь. Радиатор все больше и больше парил. Наконец лес стал редеть, впереди в просветах деревьев показались крыши деревни. Но тут вода закипела ключом, пар закрыл все ветровое стекло. Перегревшийся мотор удалось заглушить с трудом.
Слева увидел прудок, обросший ивами, и побежал с ведром за водой. На ходу бросил взгляд на деревню — через нее проходили какие-то люди. «Видимо, партизаны», — подумал я, удивившись, однако, что многие шли по пояс обнаженными. Вдруг некоторые из «партизан» стали замедлять шаг, смотреть в сторону моей машины и… снимать с плеча оружие! Хотел крикнуть разведчикам, мол, враг перед нами, но кузов был уже пуст. Прогремели автоматные очереди, и не пар, а дым взметнулся над моей бедной машиной. Я бросился в лес, и тут попался на глаза автоматчикам. Пули защелкали по деревьям, отлетевшей щепкой ударило в висок, веткой сбило пилотку. Минут через двадцать прибыл к своим, где меня уже сочли погибшим.
Полковник собрал командиров на совещание и объявил, что гитлеровцы движутся в направлении станции Дно и могут нас отрезать. Поэтому приказ: отходить. С нами оставалась полуторка Триппеля, на которую погрузили единственный станковый пулемет. Подозвав меня, Соколов развернул карту:
— Видите, километрах в полутора проходит шоссе. Выбирайтесь на него и следуйте до станции Дно. А мы пойдем напрямую.
Ехали заросшей лесной дорогой. Не выезжая на шоссе, остановили машину. Я пробрался на опушку и затаился в кустах. Минут через десять послышался гул мотора — шел ЗИС-5 с прицепленной противотанковой пушкой. Значит, дорога еще в наших руках, можно двигаться и нам!
