И другие политотдельцы были настроены так же спокойно, деловито. Никакой тревоги, растерянности. И это служило верным признаком силы нашей армии, неотвратимости разгрома фашистских полчищ.
Так оно и оказалось. В середине декабря Журавлев вбежал в нашу «хату» радостно возбужденный, сжимая в руке газету:
— Ребята, наши войска под Москвой перешли в наступление! Враг отходит, неся большие потери. Освобождено несколько городов и множество населенных пунктов! Читайте!
Мы жадно впились в газетные строчки.
— Значит, Москва уже вне опасности? — спросил Климов.
А Боков схватил свой баян и подмигнул Кафтарадзе:
— Кацо, лезгинку!
Шофер комдива не заставил себя упрашивать. В разгар веселья вошел Земляков и широко улыбнулся:
— Ну и дает, кавказская душа!
— В честь побед Красной Армии, — пояснил Журавлев.
— А когда про наш фронт напишут? — спросил Климов. — Засиделись мы, товарищ старший политрук, тут, в болотах.
— Скоро придет и наш черед. И вообще приближается время, когда вся армия перейдет в решительное наступление. Пока же плясуна придется у вас забрать — надо ехать в полк…
Но радостные вести часто соседствуют с печальными. Через два дня политотдельцев потрясла гибель старшего политрука Гудкова. Фашистская пуля подстерегла его на передовой. Очень жаль было этого политработника, с которым у меня сложились добрые, почти дружеские отношения.
А успешное наступление войск Западного фронта продолжалось. С нетерпением ждали свежие газеты. У всех поднялось настроение. Климов с Боковым уже строили прогнозы, когда враг будет полностью изгнан с нашей земли, — каждому хотелось скорее вернуться домой, зажить мирной, спокойной жизнью. Все разговоры сводились к одному — скоро ли начнем активные боевые действия и мы? Воспользовавшись поездкой с командиром дивизии в штаб армии, я попытался удовлетворить свое солдатское любопытство:
— Товарищ полковник, неужели так и не возьмем Лычково?
— Лычково, брат, — теперь не наша забота, — отозвался он. — Перебрасывают нас правее, будем форсировать болото Невий Мох. Хватит, говорят, посидели четыре месяца в обороне. — Полковник помолчал, потом вздохнул: — М-да… Воевать надо. Да как воевать, когда почти нет артиллерии? А фашист здорово укрепился, его одной матушкой-пехотой не возьмешь.
— Значит, хитростью надо брать!
— Ишь какой стратег нашелся! Враг тоже не лыком шит! Ты, стратег, давай газуй, а то опоздаем!
Дня через три, как и говорил полковник Штыков, нашу дивизию перебросили западнее, поставив задачу перейти линию железной дороги между станциями Кневицы и Беглово и вместе с другими войсками фронта ударить по демянской группировке противника. В связи с этим перебрались из Лонно и тыловые подразделения, разместившись в лесу, в землянках. Наша политотдельская «резиденция» оказалась рядом с дорогой. Во всю длину землянки — общие нары человек на пятнадцать, застеленные еловыми ветками и плащ-палатками. Я отвоевал себе место рядом с печкой, возле которой ставлю ведро с водой для заливки в двигатель.
Завернули сильные холода. Чтобы завести машину, приходилось с полчаса подогревать факелом картер двигателя и всасывающий коллектор. Мучило и другое — очень замерзало ветровое стекло. Зато все дороги стали проезжими — лужи замерзли, колеи и рытвины засыпало снегом. Самим водителям мороз был нипочем — у всех полушубки, валенки, шапки-ушанки, рукавицы. Так же тепло одевала страна всю нашу армию.
А дивизия вскоре вступила в упорные бои за овладение деревнями Вершина и Высочек, превращенными врагом в сильно укрепленные опорные пункты. Ежедневно на перевязочный пункт поступали раненые. Политработники, возвращаясь с передовой, часто приносили партийные и комсомольские билеты погибших. Особенно взволновал меня партбилет политрука Озерова, пробитый пулей и залитый кровью. Он повел роту в атаку и погиб героем. Только успел я этот волнующий документ сфотографировать, как разведчики привели «языка» — молодого рыжеватого немца в потрепанной шинели, повязанного поверх головного убора женским платком. Меня вызвали его допросить. К сожалению, ничего ценного выведать не удалось. Немец лишь сообщил, что он из 290-й дивизии, что солдаты терпят большие лишения, причем некоторые не прочь бы сдаться в плен.
— Что ж, поступили бы разумно, — заметил начальник политотдела. — Спросите: если мы его отпустим, приведет ли он к нам хотя бы нескольких своих товарищей?
Немец в ответ закивал согласно. Затем попросил есть. Обед был еще не готов, ему дали большой ломоть хлеба. Тут сообщили, что в перевязочном пункте будет показан киножурнал о разгроме врага под Москвой.
— Пойдемте все, — сказал начальник политотдела. — Прихватим и этого вояку. Пусть посмотрит, как мы их бьем!
Однако немец с полным равнодушием смотрел кадры великого наступления. Все его внимание было поглощено ломтем хлеба.
Вечером немца отпустили, но к нам он никого не привел. И сам не вернулся.
