После расформирования полка я со своей машиной попал в политотдел 202-й стрелковой дивизии. Одна политотдельская полуторка стояла в дивизионном тылу с партийными документами, а моя стала использоваться в качестве разъездной. Политотдел размещался в деревне Лонно в деревянном доме рядом со штабом. Передовая — в четырех километрах. Моими обычными рейсами стали поездки в тыл дивизии, в штаб армии или фронта. Километра три приходилось ехать болотистым лесом, где дорога выстелена поперечно уложенными бревнами. Пока одолеваешь этот участок, вывернет все внутренности. А по обеим сторонам — минные поля.
На передовой ни днем ни ночью не смолкала яростная стрельба. Гитлеровцы, остановленные на пути к Октябрьской железной дороге, предпринимали атаку за атакой. Но дивизия отбивала все их попытки продвинуться на юго-восток.
Служить на новом месте стало легче. Политотдельцы — народ простой, хороший. Особенно понравился старший политрук Земляков. Во время одной из поездок в штаб армии он рассказал о боевом пути дивизии. Она вступила в бои в первые же часы войны на литовской границе и трое суток сдерживала натиск врага. С тяжелыми боями отходила через Остров, Псков, Дно, Старую Руссу. Знакомые названия!
Старший политрук с большим уважением говорил о комдиве полковнике Штыкове, получившем крепкую закалку еще в боях с белофиннами. Об успехах штыковцев, сказал он, не раз сообщалось в сводках Совинформбюро.
В штабе армии мы задержались около часа. Вернувшись к машине, Земляков протянул свежую «Правду»:
— Вот опять про нас пишут!
Я прочел:
«На северо-западном направлении успешно действуют против немецко-фашистских полчищ бойцы и командиры соединения полковника Штыкова. В боях с врагом особенно удачно действовали подразделения тт. Кожурова, Дахновского, Алексея Беня и др.».
— Тут упоминается Бень, — пояснил Земляков. — К сожалению, его уже нет в живых. Отчаянный был разведчик. Однажды захватил немецкий бронетранспортер, проник в нем в тыл врага и уничтожил несколько бронемашин и орудий.
— Что ж, товарищ старший политрук, выходит, мне повезло служить в такой славной дивизии, — сказал я, заводя мотор.
На нашем участке фронта наступило сравнительное затишье. Измотав силы в безуспешных атаках, враг перешел к обороне.
В связи с приближением ненастья я соорудил над кузовом полуторки брезентовый верх. Начальник политотдела полковой комиссар Свешников одобрил мою инициативу, но затем спохватился:
— А как же наблюдать за воздухом?
— Фашисты редко стали нападать на машины…
— Нет, предосторожность не помешает, — возразил он.
Пришлось оставить брезент лишь над передней частью кузова.
Спать в кабине становилось все холоднее, поэтому я перебрался на жительство в дом, где уже были «прописаны» шофер комдива Кафтарадзе, водитель клубной летучки Климов, инструктор политотдела по комсомолу Журавлев и баянист Боков. Кафтарадзе — молодой невысокий грузин, с живыми, хитроватыми глазами. Носит шапку-кубанку, на боку — клинок. Климов — крупный флегматичный парень с обозначившимися уже залысинами, с пухлым, добродушным лицом. А Боков — вечный шутник и балагур, всеобщий любимец.
Машину загонял в крестьянский крытый двор, а Климов накрывал свой газик маскировочной сеткой. Но авиация нас не беспокоила. Вражеские артиллеристы и минометчики тоже не уделяли нам своего «огневого» внимания, хотя вряд ли не знали, что в Лонно располагается штаб дивизии.
Ездить приходилось мало, и меня иногда стали использовать «не по назначению». Прочитав составленную мною сводку для штаба армии, заместитель начальника политотдела батальонный комиссар Иванов сказал:
— Ну, брат, оказывается, и пером ты владеешь не хуже, чем баранкой. Только не гонись за художественностью — это не роман!
А инструктор по работе среди войск противника старший политрук Гудков, узнав, что я немного знаю немецкий язык, тоже начал обращаться ко мне за помощью.
— Ну-ка скажи, о чем здесь говорится? — спрашивал он, подавая свежие, пахнущие типографской краской пачки.
Я переводил, после чего листовки он передавал летчикам или разведчикам для разбрасывания на территории, занятой врагом.
— Понимаете, в школе и в институте я изучал французский, — словно оправдываясь, однажды сказал он.
Гудков — типичный интеллигент. Тонкие, приятные черты лица, роговые очки, мягкая, культурная речь. И если бы не форма, трудно бы было поверить, что он военный.
Вскоре политотдел получил аппарат «Фотокор» со всеми принадлежностями. Я оборудовал в доме с помощью одеяла и плащ-палатки нечто вроде лаборатории и сделал несколько снимков. Тем самым схлопотал себе еще одну «общественную нагрузку» — фотографировать бойцов для партийных билетов. Однако хотелось снимать что-то более интересное, запечатлеть какой-нибудь боевой эпизод. И вот однажды услышал нарастающий треск автоматов и пулеметов.
