Осенний холод заставил меня покинуть обжитую за лето кабину и перебраться в общую землянку. «Интерьер» ее самый обычный — длинные, застеленные лапником нары, в углу печка из бочки, рядом — подобие маленького столика, а над ним узенькое окошко. После трудного рейса приятно ввалиться в натопленное помещение, где ждет тебя котелок с обедом, заботливо оставленный товарищами, утолить голод, разуться и блаженно завалиться на пахнущую хвоей подстилку. На дворе дождь, ветер, а здесь сухо, тепло…
Но бывало и так — только приладишься отдохнуть, как войдет командир взвода и скажет:
— Заводи машину, поедешь с бригадой Потапова на передовую!
Иногда думалось: как человек ко всему привыкает, как легко приспосабливается к трудностям, необычным условиям! В самом деле — уже более года мы жили в лесу, спали в кабине машины или в тесной землянке, не раздеваясь. Чистая, мягкая постель и прочий прежний квартирный уют вспоминались как что-то очень давнее, полуреальное. Нелегкий труд, далеко не изысканная пища, опасные ситуации — все воспринималось как должное, все оправдывалось одним веским словом: надо. Надо для Родины, для народа, для самого себя. Не случайно, что я ни разу не слышал ни от кого слезных жалоб на судьбу, не видел нытиков. Многие мои товарищи не скрывали тоски по дому, по семье, но хорошо понимали, что дорога к домашнему очагу лежит только через победу над врагом.
Горячо веря в силу родной армии, мы часто заводили речь и о втором фронте. Понимали, что любая, даже малая помощь могла бы приблизить день разгрома фашистской Германии. Однако особых надежд на наших соратников по оружию не возлагали. Недаром солдаты называли их несколько пренебрежительно: союзнички.
Как-то незаметно подкралась зима. Но она не пугала — одеты были тепло, для машин имелась горячая вода. Только вот ветровые стекла замерзали…
Утром, после завтрака, стал я очищать кузов от снега.
— Как машина? — спросил, подойдя, старший лейтенант Фомин.
— Небольшое старческое недомогание, но все же на ходу…
— Раз на ходу, то завтра поедем в Москву!
Чего-чего, а такого я не ожидал. Шутка ли — пятьсот километров в один конец! Выдержит ли «старушка»?
Но сомнения — в сторону. Я проверил все агрегаты, подкачал баллоны, получил горючее и доложил, что к рейсу готов.
…До столицы добрались благополучно. Только на улице Горького нас остановил милиционер и велел получше замаскировать фары.
Необычной показалась Москва, погруженная в мрак! Машин на улицах мало, возле тротуаров большие сугробы. Давно ли я видел ее совсем другой! Эх, война, война…
Остановились на квартире у Фомина. Три дня были заняты получением различного оборудования, на четвертый выкроил время сходить в свой институт. А вечером даже посетил цирк. И все эти дни испытывал какое-то непривычное чувство — странно было после леса видеть большой город, его мирную жизнь, спать на настоящей кровати, не слышать выстрелов. Неужели, думал, когда-нибудь все это опять станет повседневной нормой существования?
Вернулись мы из Москвы в свою часть тоже благополучно. И узнали новость: наш рембат должен на днях передислоцироваться ближе к передовой, в район Фанерного завода. В это же время у моей полуторки обнаружился серьезный дефект — перекос рамы со всеми нежелательными последствиями. Авторитетный «консилиум» предложил выправить ее домкратами и проварить. Для этого пришлось разбирать всю машину, причем прямо на снегу, в сильный мороз.
Через два дня, едва успел закончить ремонт и вместе со всеми переехать на новое место, получил приказ забрать с машины Суханова сварочный агрегат и выехать со сварщиком Троицким в танковую роту, которая готовилась к наступательным действиям.
Танкисты располагались в лесу рядом с железной дорогой, идущей на Старую Руссу. Среди заснеженных деревьев стояло около десятка тридцатьчетверок. Троицкий доложил представителю штаба армии подполковнику Бровару о прибытии.
— Хорошо, — ответил тот. — Сварка может потребоваться.
А мороз градусов под тридцать. Танкисты то и дело прогревали двигатели. Я тоже постоянно запускал мотор и прыгал, чтобы самому не окоченеть. Часа в два ночи танки двинулись на исходный рубеж. Вскоре оттуда по рации запросили сварку. Сбегал за Троицким, который успел прикорнуть в одной из летучек, завел мотор, включил скорость и… ничего не понял: машина совершенно не тянула. «Заело тормоза», — мелькнула догадка. Проехал на первой передаче метров сто и пощупал барабаны. Они — как лед. Значит, дело не в этом.
— Почему не едете? — подбежал помпотех Шеховцов.
Я объяснил, что с машиной что-то непонятное.
— Хоть на первой скорости, но ползите!
Так и поступил, открыв радиатор, чтобы не перегреть мотор.
Танки находились на опушке леса, в кустарнике, метрах в семистах от вражеских позиций. Оказалось, одна из машин задела за дерево и сорвала крыло. Троицкий попытался пожурить неаккуратного механика-водителя и чуть не схлопотал по физиономии. В такое время танкистов лучше не раздражать.
Уже рассвело, когда мы, проводив танки в бой, приползли обратно. Увидев мою машину, ребята рассмеялись:
