– Лука, прости, но я не могу… – говорит она сбивчиво. – Не могу так.
– Так и не будет. Не здесь, не на улице, где тебя кто-то может увидеть.
Ее взгляд уходит в сторону.
А мне хочется рассмеяться.
– И не в машине, Наташ.
– Я не об этом, Лука. Просто… у тебя ведь есть… личная жизнь…
Обхватываю ее лицо ладонями, заставляя взглянуть на себя.
– Моя личная жизнь – это ты и ребенок. А с Мариной… я поговорю с ней, Наташ. Все будет не так, как сейчас.
– Ты уверен? Еще нет результатов теста, и потом… если ты опасаешься, что я не буду позволять тебе видеться с дочерью… Если окажется, что ты папа…
Обнимаю ее, и она замолкает. Утыкается лбом в ту же точку, которую согрела ладонью.
– Причина не в этом.
– А в чем?
– Причина в тебе.
– Но… ты ведь меня плохо знаешь. Я тоже… Может быть, мы совсем не подходим друг другу. Ведь, по сути, все, что между нами случилось, даже наша первая встреча, – случайность.
– Не бойся. Я не буду давить. У тебя будет время перестать бояться и понять, что ты ошибаешься.
Длинный выдох нагревает солнечное сплетение.
– Борьба со страхами – не моя сильная сторона. Ира уже пыталась избавить меня от парочки страхов – у нее мало что получилось.
– Она просто быстро сдалась. Я тебе такой поблажки не сделаю. – Разжав ее ладонь, возвращаю ее шпильки и привет из Тибета. – Однажды ты тоже поймешь, что у судьбы нет причины без причины сводить посторонних.
Я не вижу ее, но чувствую, как она улыбается. Не верит. Я тоже долго не верил. У нее такого длинного срока для сомнений не будет.
Из моей машины доносится трель смартфона – кто-то надрывается, долго. И вместе с этими звуками возвращается и реальность. Моросящий дождь, прохлада вечера, то, что она не одета для долгих прогулок в такую погоду. И обувь. Смешная обувь, которую она обула, потому что торопилась ко мне.
– Иди, режь торт и возвращай кроссовки Егору, а то он никуда не уйдет.
Ловлю ее смех своими губами.
И отпускаю.
Пока – отпускаю.
Нырнув в машину, достаю банку с чаем. На смартфоне пропущенный вызов от Студента и сообщение:
«Торт уже настоялся. А я насмотрелся. Можно пожрать? А то скоро полночь, а для моей талии жрать за полночь – плохая примета!»
– Если захочешь, чтобы он ушел побыстрее, завари ему чай.
Она уходит.
Сомневаюсь, что она так и сделает. Пожалеет прохвоста. Да и подругу не заставит страдать.
Уже направляясь домой, понимаю, что царапает какая-то мысль. А потом доходит: Марина мне не звонила. Обычно, если я задерживаюсь, она меня набирает. Может, не зря хвалят женскую интуицию? Чувствует и не хочет все ускорять?
Но поговорить нам придется.
Черт знает, с чего начать и как правильно все объяснить. Но тянуть будет нечестным по отношению в первую очередь к ней.
Дом встречает меня темнотой, которая настораживает. Как и тишина, в которой мои шаги кажутся слишком громкими. Уснула? Скорее всего. Хотя обычно мы поздно ложимся и она всегда меня ждет.
Я нахожу ее в комнате. Свет фонарей хорошо очерчивает фигуру. Приблизившись к кровати, присаживаюсь рядом и натыкаюсь на взгляд.
– Марина, нам нужно поговорить.
Она молчит.
Смотрит сквозь, будто не видит меня.
И моя настороженность усиливается, помогая выхватывать детали. Она любит расслабленно лежать на правом боку, всегда откидывает легкое покрывало. А сейчас лежит, поджав ноги и укутавшись в одеяло. Зимнее одеяло, хотя в доме тепло.
Заболела? Простыла?
Развернувшись, включаю напольную лампу. Пересаживаюсь на кровать, всматриваюсь в ее бледное лицо.
– Марина, что случилось? Ты плохо себя чувствуешь? Что-то болит?
Только когда я прикасаюсь к ее плечу, выглядывающему из-под одеяла, она глубоко выдыхает, чуть удивленно моргает и фокусирует на мне взгляд.
– Лука? Ты уже вернулся? Так рано? А я… прости, кажется, я ничего не успела приготовить…
Ее слова убеждают в том, что что-то случилось. И торопливая речь, и то, что мой приезд почти в полночь для нее слишком рано, и эта болтовня про еду, как будто она устраивалась домохозяйкой и боится, что ей влетит от хозяина.
– Марина, что стряслось?
Качает головой, еще сильнее натягивает на себя одеяло, практически до самого носа.
– Тебе не жарко?
Снова качает головой.
Я трогаю ее лоб: он холодный. Как и судорожный выдох, который срывается с ее губ.
– Я думаю, плед все-таки лучше.
Потянув на себя одеяло, неожиданно встречаю сопротивление. Понимая, что проиграет, слишком неудобно удерживать, она вытягивает руку из кокона.
И мой взгляд спотыкается о синяки у нее на запястье.
Твою же…
Весь словарный запас улетучивается. А мат полностью отражает то, что я думаю и чувствую в этот момент.
Марина перестает хвататься за одеяло, я опускаю его ниже и начинаю звереть, заметив синие следы на ее хрупкой шее.
Тварь… мать его… какая-то тварь…
– Он ничего не успел… – ее слова ложатся на мой длинный выдох сквозь сжатые челюсти. – Он ничего не успел… я сбежала…
– Кто он?
Я стараюсь говорить мягко и вкрадчиво, чтобы ее не спугнуть.
Не помогает.
