Со дня смерти Валета герцог ни с кем, кроме своего слуги, не разговаривал, держась в стороне и стремясь никому не попадаться на глаза. Может, потому, что чувствовал свою вину, а может, потому, что все решили, что он виноват. Все, даже его слуга, но последний хранил герцогу верность, то ли по привычке, то ли потому, что больше ничего не умел.
Герцог присел рядом, потерянно взглянул на меня, но не смог удержать взгляд.
– Знаешь, Медный, я никогда не был трусом. Никогда. Я всегда делал все, чтобы люди… – он оборвал фразу, – короче, там, на болотах, когда погиб твой человек, я растерялся. Я устал. Устал настолько, что не сразу понял, что происходит. Если бы не усталость, я бы вытащил его. А так я просто стоял и смотрел. Смотрел, как он тонет! – Герцог в сердцах сплюнул в сторону.
Что происходит с миром? Дворянин льет слезы о простолюдине, а полковник оправдывается перед лейтенантом. Нет, длительное пребывание среди нас плохо на нем сказывается. Сентиментальным стал, того и гляди, разревется. Воды нам тут мало!
– Я, – продолжал герцог, – убивал и отправлял людей на смерть, но еще никогда никто не умирал по моей вине без острой в том необходимости.
Так вот в чем все дело. Ему жаль не Валета. Ему жаль самого себя. Ему жаль, что он уронил свое достоинство перед нами и развеял миф о герое, клубившийся вокруг него. И теперь он пытается оправдаться передо мной, оправдываясь перед собой.
Я посмотрел на его сгорбившуюся фигуру. Герцог стал маленьким, словно усох за последние дни. Он оброс, волосы его свалялись, и он даже не пытался следить за собой.
Ну и что мне с ним теперь делать? Проклятье, и так людей нет, а еще этот сопли распустил.
– Перестань! – вслух произнес я. – Ты еще разревись. – Я сплюнул. – Валет умер, делая дело, и нам надо доделать его. И я его доделаю, с тобой или без тебя. А ты можешь зарыться под подушку и распускать нюни, сколько тебе влезет.
– Как ты смеешь! – прорычал он.
– Ну вот ты и закипел, – улыбнулся я. – Видишь, как это легко. Вот закипевший и злой ты нам и нужен. Только злость свою направь не на нас, а на тех, по чьей милости мы сюда поперлись. Это они виноваты в смерти Валета, а не ты. На твоем месте мог оказаться любой из нас. Я это знаю. Ребята это знают. Мы все это знаем. Теперь это знаешь и ты, – я грустно рассмеялся, – и, зная это, что ты будешь делать? Набьешь ли ты морду мне за нанесенное оскорбление или найдешь тех, кто действительно виноват во всем?
Я умолк, хотя хотелось добавить еще кое-что. Он разглядывал грязные носки своих сапог и тоже молчал. Так, молча, мы и сидели, а мне ужасно хотелось спать. И вахта моя уже не за горами. Но я терпеливо ждал, когда мои слова доползут из его ушей до мозга и с него наконец спадет оцепенение.
Он очнулся, тяжело вздохнул, словно воздух, выходящий из его груди, причинял ему боль, и изрек:
– Ты хороший командир, Медный. – Он поднялся, бросил на меня взгляд. За внешней улыбчивостью которого читалось, «но ударил ты меня зря». – Ты отличный командир, – на его синих губах появилось подобие улыбки, – я бы мечтал служить под началом такого командира.
Я долго смотрел в его покачивающуюся спину и гадал о мотивах, побудивших его сказать именно это и именно так. Он сказал «такого командира», не сказал «под твоим началом», а именно «такого», что ж, герцог, мы тоже кой-чего в словоблудии понимаем. Ты хочешь, чтобы я не смотрел на тебя как на врага, и только, но ты не будешь церемониться, если тебе представится случай.
Следопыт явился под утро, когда я сдал вахту и только-только начал дремать. Он не стал церемониться, а, растолкав меня, почти заорал в ухо:
– Они! Медный! Это они! Я видел Шепот!
– Ну и чего ты орешь? – уставшим безжизненным голосом спросил я. Головная боль стала невыносимой, она отбирала те малые остатки желания шевелиться, что еще были во мне. – Можно ж было тихо. – Я сел, растер лоб, боль не прошла. – Шепот сам видел?
– Ага, – радостно выпалил он.
– И как она?
– Ну. – Он почесал голову и, выудив из отросших волос паразита, раздавил его грязными ногтями, – лучше нас. Не похоже, что она пленница. Ведёт себя уж больно по-хозяйски.
– Это как?
– Как ты среди нас.
– Ясно. – Кое-что в самом деле стало ясно. – Поднимай людей.
Беспечность и излишняя самоуверенность никогда не доводят до добра. Следопыт то ли от радости, то ли из лени, а может, из страха, что Хорек не сдюжит, не удосужился сосчитать врагов. Даже примерно. И мы окружали лагерь, теряясь в догадках об их числе. Они же чувствовали себя хозяевами и абсолютно ничего не боялись.
Часовой в форме лорда Паарских земель спокойно дрых на посту, обняв копье, как девку. Он умер, не издав не звука. Когда же мы подошли ближе, я чуть не расхохотался. Они лежали вокруг костра тесными рядами. Бери копье и насаживай их как перепелов на вертел. И никто не охранял их сон. У костра не было даже забулдыги с бутылкой.
Хорек прокричал птицей, отродясь не водившейся в этих местах, и резня началась. Теперь беспечность проявил я.
