– Да вспомнилось. Юная подруга в Ватикане – и вдруг мешки под глазами точно у наркомана с полувековым стажем. Самка враз учуяла власть – что-то ей очень нужное. Так что не забудь, Леш-Леш, мы с тобой какие еще везунчики. Не веришь – смотри почаще в зеркало. При прочих равных, чем конкурировать в текущей, лучше освоить незанятую нишу. А там, обладая новыми ресурсами, можно при желании подмять и исходную. При желании исходной рассмотреть.. что она готова за это предложить.
– Звучит логично.
– Только звучит. Когда в руках у тебя вожжи, а ты учишь лошадь обходиться без них. То есть без себя. Верх нецелесообразности, как в мире животных, так и людей. Выбираем не думая.
– И?
– Подотри. Но лучше подмойся. Коли она тебя поймет, ты станешь первым переводчиком с лошадиного. Освоив уникальный навык, освоишь навык освоения уникального навыка: генетика такое не упустит. Ложь – великая информация. Если все и всегда педалят за себя – сделай наоборот. Сказал вышеуказанный товарищ. Да только вряд ли сможешь – обезьянку никто не отменял. А вот не делать – пожалуйста. Сказал еще один. Достигший вершины знания и потому успокоившийся. А вот учиться, всегда и во всех обстоятельствах, находить в этом удовольствие. Сказал Владимир Ильич. А нужна ли тут запятая – если можно поставить вопросительный знак и удовить. Или удвоить – или как? Подумал я. Думать и не думать, или дважды думать, или дважды не думать, или не думать вообще – ты ведь как раз заварил.
– Подержи.
– Эх..
– Тоже твой.
– Ох.. Если кастрюля, которая варит то, что в нее положат, воображает себя морскою царицей – пусть варит с сознанием собственной исключительности. Следовать ей – в генах самца, это достижение самки, а не следствие ума. Достижение, которое она не оправдала. И тем оправдала – оставим на совести парадокса.
– И что теперь?
– Ничего личного. Естественный отбор.
– Первый паук разве знал конкурентов.
– Сколько сегодня?
– Шесть. Седьмой завариваю.
– Думаешь?
– Да.
– И?
– Конкуренция не только внутривидовая, но и межвидовая. Подпирают-то со всех сторон. С момента половой зрелости потомство само по себе и, покуда мамаши трясуться над чадами до конца своих дней, их самки действуют в императиве вида. Даже, если в угоду иллюзии забыты их органические предпочтения. А, быть может, особенно в этом случае – отчего не явиться иронии. Отсюда и вера в высшие силы, отдающие предпочтения.
– Давай еще по колпаку, хорошо пошло.
– Система эксплуатации также органическая. Лиши человека нечто по праву рождения, а после всю жизнь швыряй ему желанной халявы, удачи с барского стола. Это даст ему счастье божественного провидения, которое невозможно и у рефлексирующего барина.
– Положим. Только вот нудный по штату у нас я, забавное что есть.
– Попробую. Одна жила женщина, был у нее ковер во всю стену кухни – ну, с этим. И молилась она страстно, грех за собой знала несмываемый: зашла в костел на звук органа, больно красиво звучал, осквернила себя безвозвратно предательством истиной веры. Сжалился и вышел он к ней, буквально с ковра сошел. Посадила она его за стол, поешь, говорит, Иисусе, супчику, и наварила поганок. Тело скормила свиньям, а мясом тех хрюшек попотчевала сына и внука. И снова бух в пол, отче, говорит, так придавил меня смрадный грех предательства, жить и дышать не могу, ничего не могу, не вижу и не ведаю, что творю. Смеялись очень.
– И впрямь весело. У человека в молитве одна рука прощения просит, другая обманывает. Однако, выбрав себе хозяина, не стоило бы пытаться его кинуть. Чем басня кончилась?
– Не знаю, не дослушал. Как давай все ржать, я и вышел. А там девочка лет пяти, совсем малютка, но уж смотрит на меня и глазами изо всех сил стреляет. Голодно ей, а я с виду не злой, попользую, но ухо не отрежу да издеваться, может, не стану. И вырастают ведь они там, в эдаком кошмаре, и вот ответь мне, Микки, отчего, повзрослев, оказываются они где-то на бесконечность добрее – чем мы.
– Тоже мне, уравнение. Давай еще заваривай, тугодум. Селекция: подонков и трусов легче превратить в крепостных. А крепостной это не просто раб, это раб, который с оружием в руках – без капли дивидендов, просто, чтобы, как ты верно заменил, поиздеваться, будет держать других рабов в повиновении. И безропотно бессмысленно умрет во имя пьяной прихоти офицера, потому как остальные подонки только и ждут повода – читай приказа, той самой прихоти, над ним поизмываться. В результате родина имеет величайшую территорию, несметную покорную армию и возможность правящему классу куражиться как нигде, оставаясь совершенно безответственными, резвящимися детьми. Родина не глупа и не жестока: если человек способен добровольно и охотно стать мразью, он этого вполне заслуживает. А вседозволенность и безгрешность случайно избранных порождает беззаботность младенцев, которые немногие куда лучше, чем тотально сытое быдло без войны. Не веришь – посмотри вокруг.
– Но это же.. Отвратительно.
