Не спеша? Спросит у сознания – писать не писать, освоить буквы, слова, почитать, а после тыкать пальцами по клавиатуре не дорога от инфузории до ящерицы, ей простейший алгоритм. Осваиваемый на новом уровне, иначе полностью. Помимо двусмысленности фраз и множественности знаков препинаний, даже порисует. Ее ирония абсолютна, из трех абзацев умилит «тяжкий труд»: с бесконечным бумажником и бабой на берегу bay Siam в январе. Кто бы знал, что годы спустя одинокий январь в центре русских снегов окажется – эх, как окажется. За приятными воспоминаниями и улыбками забудется и вопрос: по-видимому, ей тоже все равно. Тем лучше, может, и у нее нашлась возможность занять место пассажира.
Ребята из Вьета настойчиво намекали, что речь идет о личном выборе главной самки или вроде того. Рекомендуя притом кланяться шкафу. Девочкам из Вьета ни к чему конкуренция, но приличная кровь вполне. Хотя история мутная, тем более, что, не преодолев тщеславия, ловить нечего. Не задавив, а именно поняв, что известность не целесообразность. А вообще в нашей семье всех без исключения тошнит от оваций. Папа и без вас усвоил, что он лучше всех, мама за лесть возненавидит, а сын просто испытывает органическое отвращение. Конечно, если речь не идет об имевших место быть отзывах Антонины Ивановны, Аллы Владимировны, обоих историков, лично мсье Игор Александрович, оболваненного жизнью литератора, и, безусловно, Анатолия Владимировича. Вам, Ирина Львовна, я и сам наблевал.
В попытке найти очередное дно, от которого оттолкнуться, можно, конечно, принять версию генетики и организма за самомнение, но организм есть часть целого. Где не исчезло ничего, заняв место в конструкции новых форм, следовательно трудновато даже теоретически представить, как можно в яблоке выделить один квадратный миллиметр постоянно движущейся материи. Похвала это приятное удивление педагога, остальное лесть и дерьмо.
О врагах. Врагов не вышло, обманщиков сожрало самомнение. Те, кто мог бы выйти, стали друзьями – у них тоже дефицит общения.
О любви. В полдень прибудет подруга по прозвищу ширево.
О многом. Не сказано. Но ведь пока живой. Или мертвый. А есть ли разница? А есть ли вообще что-то, кроме спящий и бодрствующий? А не один хер. И впрямь один: вот он, можно потрогать, но лучше дождаться полудня.
Получать в собственность самца и все его ресурсы в обмен на собственные физиологические потребности – это не честно. Сделать так, чтобы смыслом его жизни было бросить вышеуказанное к твоим ногам – это красиво. Вот и весь сказ. Без обмана движение задает ненависть, но движение нужно ли. Желание сделать всякий навык прикладным тянет на последнее – или только очередное, надувательство: снова что-то делать. Мысль ведь тоже продукт физиологии, и стоит ли обращать ее в рабство привязанности. Размышлять не для чего-то, а размышлять – разве не приятнее. Теоретически возможно, практически трудно и представить. Убедить – не самца, самку тратить калории просто так. Посмеяться, может, с ней вместе над попыткой яйца учить курицу, напомнив, что речь шла не о преподавании, а о диалоге. Констатировав, что диалог состоялся.
Победа не ее прерогатива, победа ее суть. Утомленный величием Темучин, несгибаемый, и способный оттого видеть равного в том, кто советует ему – сотрясателю, не управлять той вселенной с коня – передать бразды. Владелец всего и вся, чьи удовольствия теперь – судьба миллионов, что ему нужно. Собеседника. Равного – иначе того, кому от повелителя величайшей империи нужно того же – поговорить. И только. Без капли внимания к собственной участи, порой на повышенных тонах, но неизменно вежливо – то есть не повышая тона. Что поделать, ребенку все интересно, а последствий тут нет: такая вот динамика света.
Эх и опять. Первый такой опыт это похмелье, когда в ответ на физиологический спад не нашлось в сознании повода для грусти. Потому что откуда. Вспоминать эти броски, неожиданные всплески ярости только что сытой довольной змеи. Неожиданным вообще кажется многое, на то они и неожиданные. Путаница слов в паузах происходящего, эдакое faire pipi.
Человек нынче точно дворник, величественным жестом швыряющий окурок на дорогу. Импрессионисты века полтора назад догадались писать – так, как им хочется, видится и вздумается, а не так, как положено – да хоть самой действительностью: нравиться должно тебе. Народ вокруг пребывал в пике самосознания, одно ударение порождало другое, как две подряд мировые войны. Им было не до Моне, отражений в зеркале барной стойки с немыслимой многогранностью вырванного из обыденности лица, умения воображать и замечать. Умения не замечать разницы.
