Для пробы режиссёр выбрал ключевой эпизод, в котором отражалась философия будущего фильма: завтра Бродову предстоит оперировать лётчика, у которого во время войны в мозгу застрял осколок и лишил его памяти о прошлом: о доме, о семье, о друзьях – он, даже собственного имени не помнит и уже более двадцати лет живёт под фамилией Непомнящий. Операция очень рискованная, почти нет шансов на благополучный исход, поэтому никто из хирургов за неё не брался. И только Бродов решился. Но в эту ночь перед операцией и его мучают сомнения, плюс собственные проблемы, связанные с жизнью и смертью. Поэтому он приходит в больницу, склоняется над койкой своего пациента, тот открывает глаза, видит профессора, улыбается.
Приведу короткий диалог из сценария:
«Бродов: Слушай, а может, не стоит рисковать? Жил ты без операции – ну, и живи дальше!
Непомнящий: Нет, если ты Бродов, сделай чудо. Я жить хочу.
Бродов
Непомнящий: Чтобы помнить.
Бродов: А помнить тебе зачем?
Непомнящий: Чтобы летать.
Бродов
Эпизод у Яницкого не получался. Рыцарев, разозлившись, остановил съёмку, подошёл ко мне и сердито произнёс:
– У него пустые глаза, пустые! Я не знаю, как их наполнить мыслью! Это ваша кандидатура – вот и возись с ним сам! – И ушёл из павильона. Подбежал растерянный Яницкий:
– Меня прогонят, да? Прогонят?
– Успокойся и давай попробуем ещё раз… Включи, пожалуйста, камеру, – попросил я оператора. – Костя, стань на своё место. Сейчас повторим.. – Я понимал, что надо заставить артиста вспомнить что-то очень важное в его жизни, чтобы глаза ожили. И меня осенило. – Костя, представь, что перед тобой попа Даны
Глаза Яницкого уже не просто ожили – они зажглись, они мыслили, они творили. Вечером, на редсовете, эпизод приняли «на ура» и Костю на роль утвердили.
– У артиста очень наполненный взгляд, – похвалил его директор студии.
Я не удержался и ляпнул:
– Он готовился! Он весь день Энгельса читал!
Вся съёмочная группа зажала ладонями рты, чтобы не расхохотаться. Кстати, роль свою Костя сыграл очень убедительно.
Рыцарев хорошо знал моего брата Лёню, который завершал учёбу в училище имени Щукина, и предложил дать ему эпизодическую роль заведующего сельским магазином. Естественно, я поддержал эту идею. Лёня примчался, как на крыльях, но, узнав, что ему предлагают, расстроился.
– Боря, – обратился он к режиссёру, – где ты видел в Белорусской деревне заведующего сельпо с моим лицом?!
Это было убедительно, режиссёр задумался, посмотрел в сценарий, потом на меня, потом на Леню – и придумал:
– Даю биографию: твой завмаг-еврей остался в этой деревне после войны!
На одну небольшую, но яркую роль мы пригласили из Киева Народного артиста СССР Дмитрия Милютенко. Во время наших взаимоотношений, на его примере, я понял, что такое настоящий, большой Артист. Мы ему послали сценарий и приглашение, в ответ получили телеграмму:
«БЛАГОДАРЮ ЗА ЧЕСТЬ УЧАСТВОВАТЬ В ФИЛЬМЕ ПО ВАШЕМУ ТАЛАНТЛИВОМУ СЦЕНАРИЮ».
Он имел дело с молодыми, неизвестными киносценаристами, с молодым, безымянным режиссёром – и всё-таки: «Благодарю за честь»!..
Когда приехал на съёмки, оказался простым, некапризным, не предъявлял никаких претензий и, главное, был самым пунктуальным в группе: никогда не опаздывал на съёмки, наоборот, приходил намного раньше других, придирчиво гримировался, перечитывал свою роль, сосредотачивался…
Когда потом началось наше многолетнее творческое содружество с Тимошенко и Березиным, я ещё раз увидел такую же внутреннюю дисциплину, такое же скрупулёзное отношение к декорациям, костюмам, гриму… И тогда я понял, что чем больше артист, тем он требовательней к себе, что величие артиста требует от него и величия поведения.
Завершение съёмок нашего фильма совпало с очередной компанией, затеянной Хрущёвым: борьба с влиянием Запада. Началась она со скандала на выставке художников в Манеже, потом перекинулась на литературу и кино. Главный удар пришёлся по очень тонкому, изящному, правдивому фильму режиссёра Марлена Хуциева «Застава Ильича». И была «спущена» команда: в каждой республике, на каждой студии найти что-нибудь подобное и побить его.
Поскольку наш фильм имел необычный сюжет (как нас потом обвиняли: «сюрреалистический»), его и признали годным для битья и надругались над ним уж как только могли, вплоть до того, что «отрезали» тот финальный поворот сюжета, который так привлёк Сегеля, Товстоногова, студию и ради которого и снималась картина.
