– Только прекрати писать свои ремарки, – потребовал он, – например: «Интеллигент» напоминал опустившегося беспризорника». Ты же мне навязываешь своё виденье!
– А ты пренебрегай, не обращай внимания.
– Так мне же нравится!
Было решено: пока я напишу, он завершит съёмки своей очередной картины, и начнёт работать над моими «Робинзонами». Я засел за сценарий, работал над ним в промежутках между поездками в Минск, и где-то через три-четыре месяца привёз его на студию Горького, где он был очень тепло принят и включен в план будущего года. Но произошло непредвиденное: когда Сегель и директор его картины на одном из Московских бульваров выбирали место для съёмок, их сбила военная машина. Директора сразу увезли в морг, а Сегеля, в котором ещё теплилась какая-то жизнь, погрузили в легковую машину и актриса Лиля Алешникова, его жена, включила сирену и помчалась на безумной скорости в институт Склифосовского. За ней погнались гаишники, догнали уже у института и, узнав в чём дело, помогли внести бесчувственного Сегеля в приёмный покой.
Никто не надеялся, что он выживет: у него было сильное сотрясение мозга, трещина в черепе, внутреннее кровотечение, ушиб сердца, переломаны рёбра, руки, ноги, повреждены внутренние органы… Он не приходил в сознание. Врачи сказали, что возможен один шанс из ста на его выживание, если достать очень дефицитную «мочевину» (я запомнил это название), причём, в течение суток, не позднее. Естественно, в аптеках это лекарство никогда и не появлялось. Пробовали добыть его в закрытой правительственной больнице, но и там без результата: всё, что у них было, ушло на безуспешные попытки спасти Тольятти, генерального секретаря Компартии Италии, который за неделю до этого попал на Кавказе в автокатастрофу. Студия обзвонила все свои киногруппы, которые находились за рубежом, и те обещали купить это лекарство и выслать его утренними самолётами. Но утром уже было бы поздно.
Спасло чудо: часов в двенадцать ночи в приёмный покой пришёл пожилой мужчина и передал небольшой пакетик, на котором было написано: «для Якова Сегеля» – там были три ампулы спасительного лекарства. Больше он не появлялся. Кто такой – не известно. Сегель потом долго пытался его разыскать, но тщетно. Он говорил: «Я мечтал стать перед ним на колени и поцеловать его руку, но мне осталось только молить Бога о его благополучии».
Через какое-то время меня пригласил к себе Григорий Иванович Бритиков и сказал:
– Александр Семёнович! Подходит время запуска «Робинзонов» в производство. Я очень люблю Яшу Сегеля, но не могу ждать до его полного выздоровления. Тем более, врачи этого не гарантируют. Сценарий куплен, я обязан запустить его в производство. У нас есть несколько режиссёров, которым он нравится, и они готовы его реализовать. Я собираюсь передать его кому-то из них, естественно, с вашего согласия.
Я ответил ему:
– Григорий Иванович, я не мог бы предать живого Сегеля, а полумёртвого – тем более. Он очень любил этот сценарий, мы вместе разрабатывали образы, эпизоды, трюки. Я готов ждать его сколько угодно.
– Но студия не может.
– Тогда я заберу сценарий и верну полученные деньги.
Бритиков вышел из-за стола, подошёл и пожал мне руку.
– Я ждал от вас этого решения!.. Пишите заявление, что в виду творческих затруднений, не можете завершить работу над сценарием и просите прервать наши взаимоотношения. Аванс остаётся у вас, а следующую сумму, которая уже выписана, мы вам не выплатим – и вы забираете «Робинзонов».
Почти месяц Сегель пролежал неподвижно, потом стал понемножку двигать руками, ногами, поворачиваться. Будучи в очередной раз в Москве, я пришёл к нему повидаться. К спинкам его кровати были привязаны резиновые эспандеры, с помощью которых он разрабатывал руки, ноги и, тайком от врачей, уже даже сам садился.
После первых дежурных фраз
– Саша, я слышал, что ты хранишь мне верность. Это меня очень тронуло, я даже прослезился, но знай: я тебя освобождаю от любых обязательств передо мной. Поверь, это искренне! Пойми, врачи говорят, что я ещё много месяцев буду приходить в себя. Каким стану после этого – никто не ведает, может, и не смогу больше работать режиссёром. Например, они предупредили, что у меня будет двоиться в глазах, и что я должен буду к этому привыкнуть. Ладно, постараюсь. Но представляешь, какой это ужас: вокруг столько мудаков, а я их буду видеть в два раза больше!.
Я рассмеялся:
– Теперь я верю, что ты выздоравливаешь, и мы сможем вместе работать над «Робинзонами»!
– Не строй иллюзии: даже если я когда-нибудь приду в себя и смогу работать, я должен буду завершить свой фильм… Словом, даже при самом благоприятно варианте я смогу вернуться к твоему сценарию минимум через два года. Поэтому ещё раз повторяю: ты можешь и должен предлагать сценарий другим режиссёрам.
