Потом были и учителя музыки, от пианино до гитары, которые после нескольких занятий предлагали нам заплатить деньги, только чтоб мы её забрали. Вскоре в наш дом переехала известная пианистка, одна из лучших педагогов в Киеве. Она согласилась попробовать позаниматься с Машей. Та опять не сопротивлялась: скрюченными, как от судороги пальцами, она с бесстрастным лицом монотонно барабанила по клавишам. После первого же урока учительница сдалась: «Эта девочка не станет делать того, чего не хочет. Вам её не победить. Прекратите мучить и её и себя». И мы прекратили.
Наконец, у неё появилось увлечение: выездка. Ипподром был далеко, приходилось её отвозить и увозить. Это было не увлечение, это была страсть. Если б мы её не забирали, она бы там с удовольствием и ночевала. Могла с утра до вечера тренироваться, чистить лошадей, расчёсывать их, убирать навоз… И успехи были налицо: она двигалась от разряда к разряду. Честно говоря, меня этот спорт немного пугал, запрещать не хотелось, но я попытался её отговорить. Зная свою дочь, я искал какой-то очень убедительный довод. И нашёл.
– Понимаешь, Машенька, сидение на лошади делает ноги кривыми. Посмотри на казаков – у них ноги, как коромысла.
Я думал, что посеял в её душе сомнение. Но не тут-то было! Вскоре, на свой день рождения она собрала нескольких подруг и, когда все разошлись, спросила:
– Ну, как, папа? Тебе понравились мои гости?
– Да. Очень! – не подозревая подвоха, ответил я.
– А кто больше всех?
– Все симпатичные. Но Леночка – как статуэтка: красивые волосы, прекрасно сложена, ножки стройные…
– Так вот, папочка, у Лены уже первый разряд по конному спорту и, как видишь, на ноги это не отразилось!
Я был разбит наголову и сдался.
Затем началась «личная жизнь». Если Миша встречался с девочками-цыплятами, то Машу ещё с детского садика привлекали мальчики, похожие на брошенных котят: худые, тщедушные, с тонкой шейкой, на которой с трудом держалась голова… Она дружила с ними, опекала, защищала… Потом в неё стали влюбляться все хулиганы нашего района. Один из них, самый большой драчун и забияка, разогнал соперников и стал её постоянным адъютантом: сопровождал в школу, из школы, приезжал на ипподром, не давал никому к ней даже приблизиться. Чтобы доказать свою любовь, однажды прыгнул с моста в Днепр. Когда мы брали её на какое-нибудь празднество и возвращались за полночь, находили его спящим под нашей дверью. Как вы понимаете, этот «жених» нам не очень импонировал и, честно говоря, ускорил наш отъезд в Москву. Правда, он собирался тоже переехать вслед за Машей, но, оплакивая её отъезд, напился, кого-то избил и ему дали срок. Да здравствует наше правосудие!
Леонид Викторович Варпаховский появился в моей жизни случайно. Когда он вернулся после семнадцати лет, проведенных в заключении, то не сразу был допущен в московские театры: его имя было связано с Мейерхолдьдом и это пугало чиновников от искусства. Поэтому он пока ставил спектакли в Грузии, в Украине, в Ленинграде. Потом Союз кинематографистов СССР предложил ему поставить шоу – открытие первого Международного московского фестиваля. Сценарий этого шоу заказали мне – вот так мы и встретились. Это был красивый, элегантный человек, с седыми висками и с бантом на шее, завязывать который его научил Меерхольд. Леонид Викторович очень этим гордился, ни с кем секретом не делился, но, в знак нашей дружбы, обещал завещать его мне – увы, не успел.
Он был тапёром в кинотеатрах, руководил джазовым коллективом, занимался цветомузыкой, учился в консерватории, потом в МГУ на искусствоведческом отделении литературного факультета, потом – в студии Вахтангова, был учёным секретарём у Мейерхольда, занимался режиссурой… В 1936-м году его арестовали «за содействие троцкизму» и сослали в Казахстан. Там же снова арестовали «за контрреволюционную агитацию» и приговорили к десяти годам «исправительно-трудовых лагерей».
Его отец – московский присяжный поверенный, а мать – режиссёр, педагог, выпускница института благородных девиц. В доме у них постоянно бывали Маяковский, Гельцер, Шаляпин, Бурлюк. Он рос в атмосфере театра, кино, стихов, музыки. Аристократ и интеллектуал, пройдя сквозь семнадцать лет ссылки и колымских лагерей, он сохранил поразительную доброту, деликатность, любовь к людям и удивительную «детскость» и озорство – об этом я расскажу чуть позже.
