– Тогда вам придётся побыть итальянцем.
– То есть? – не понял я.
Он посвятил меня в ситуацию и объяснил, что будет выдавать меня за Альберто Сорди.
– Но я же намного его младше – они это увидят!
– Вас могли в кино загримировать. Словом, улыбайтесь крупным планом и говорите абракадабру – я буду переводить. – Увидев висящий у меня на руке модный тогда плащ-болонья, велел. – Наденьте.
– Жарко.
– Всё равно наденьте – в нём вы более итальянистый.
Когда мы вошли в вестибюль гостиницы, он приказал «Улыбайтесь!» и я, распахнув рот, выдал «кинематографическую» улыбку до самых ушей. За стойкой сидели три женщины-администраторы и с повышенным интересом следили за нашим приближением. Подойдя к ним, продолжая держать улыбку, я произнёс свою первую «итальянскую» фразу, что-то вроде: «Фанталино матари матати матути марле».
– Что он говорит? Что он говорит? – женщины сгорали от любопытства.
– Альберто Сорди сказал, – «перевёл» Леонид Викторович, – что он никогда не думал, что в Эстонии такие красивые женщины.
Все три администраторши были повержены и смотрели на меня с восторгом и обожанием.
Я продолжал нести абракадабру, Варпаховский «переводил», женщины радовались. Потом одна из них попросила мой паспорт. Я выдал очередное «матари, матати» и Леонид Викторович объяснил:
– Паспорт у переводчика – потом отдадим.
– Хорошо, хорошо, ничего страшного! Пойдёмте. – Одна из них поднялась и повела нас в номер, который уже был подготовлен к приёму дорогого гостя: на столе стояли бутылки «Боржоми», цветы и фрукты. – Располагайтесь.
Получив от меня очередную киноулыбку, она ушла. Мы остались одни.
– Вот что, Сашенька, – сказал Леонид Викторович, – я уже старый человек, когда меня бьют ногами, мне не нравится. Поэтому я ухожу, а вы расхлёбывайте всё сами. Жду ваше тело в скверике у гостиницы.
Он вышел, а я, по инерции всё ещё продолжая улыбаться, принял душ, выпил «Боржоми», вынул из букета три самых больших розы и спустился в вестибюль. Мои администраторши сидели на своих местах. Я направился к ним.
– Когда синьор принесёт паспорт? – спросила одна, произнеся паспорт «по заграничному», с ударением на «о». – Поспорта! – помогла ей вторая, третья уточнила. – Паспортина!
Я ответил им на чистом русском языке:
– У меня нет итальянского паспорта. Дело в том, что я – не Альберто Сорди. Но неужели вы заберёте у меня номер, только потому, что я – не итальянец?..
Произнося эти фразы, я каждой вручил по цветку. Они не сразу пришли в себя. Потом, посовещавшись, вынесли вердикт:
– За то, что вы нас так красиво провели, разрешаем остаться в этом номере до утра. А утром, синьор Сорди, пожалуйста, чао бамбино!
Варпаховский сидел на скамейке, у входа в гостиницу, и читал газету. Когда я вышел, он не оборачиваясь, произнёс:
– А вы молодец, Сашенька! Я ждал, что вас выбросят минут через десять, а вы продержались почти час.
Он был удивительно молод душой, откликался на любые предложения, озорные, авантюрные и даже, порой, хулиганистые. Например, будучи на пляже, мы покупали банку какого-нибудь варенья, мазали им тело, лицо, ноги, руки… Потом катались по слою опавших сосновых иголок (в Пярну вдоль моря растут сосны), которые прилипали к варенью и делали нас похожими на дикарей. В этом устрашающем виде мы с прыжками и криками выбегали на поляну, где толстые мамы на примусах жарили рыбу для своих толстых детей. Испуганные, они хватали свои чада и утаскивали их подальше, оставляя сковородки со вкусно пахнущей жареной камбалой. Естественно, дикари не выдерживали этого искушения и похищали добычу, оставляя взамен полбанки неиспользованного варенья.
В Москве Варпаховский работал много и самозабвенно, как бы пытаясь наверстать украденные годы: ставил спектакли в Малом театре, во МХАТе, в театрах имени Станиславского и Моссовета, руководил творческим семинаром на Высших режиссёрских курсах, был членом совета Всероссийского Театрального Общества и вёл там творческую лабораторию, организовывал фестивали, сотрудничал с телевидением, писал статьи…
– Как вы успеваете? – спросил я его. И он ответил:
– Я придумал, как удлинить сутки: возвращаюсь домой после репетиций в пять, обедаю, ложусь спать до семи и потом работаю до двух – получаю как бы ещё один рабочий день.
Заканчивая эту главу, расскажу ещё один эпизод, связанный и с Леонидом Викторовичем Варпаховским, и с Фаиной Георгиевной Раневской. Он ставил в театре имени Моссовета спектакль «Странная миссис Сэвидж».
Я приехал в Москву и, как всегда, сразу позвонил ему. Он обрадовался и попросил, чтобы я сегодня же пришёл на генеральную репетицию этого спектакля. Конечно, я пришёл и по сей день сохранил впечатление от этого просмотра. Играли очень хорошие актёры, заслуженные, народные, но когда на сцене появилась Раневская в роли миссис Сэвидж, все остальные исполнители для меня как бы исчезли, она возвышалась над ними (да простят они меня за это сравнение!), как кукловод над марионетками. Она была Великой актрисой и ещё раз подтвердила это.
В антракте я передал Леониду Викторовичу своё восторженное впечатление.
