Мою просьбу выполнили: я выступал в Доме Актёра и в порту. В портовый клуб меня привезли днём, на обеденный перерыв, основные зрители – грузчики, потомки знаменитых биндюжников. Как вы понимаете, они не очень рвались на встречу с писателем, особенно, в обеденный перерыв. Поэтому, рассевшись в небольшом клубном зале, не глядя на сцену, они развернули свои бутерброды, разлили по стаканам самогон и приготовили по солёному огурцу на закуску. Я понимал, что если сейчас же не привлеку их внимание, не заинтересую их – будет полный провал. Поэтому, выйдя на сцену, сразу произнёс:
– Ребята, мне тяжело выступать, мы с вами не на равных: вы уже выпили, а я ещё нет.
Это произвело впечатление:
– А ты шо, тоже употребляешь?
– Или! – ответил я по-одесски и этим завоевал их сердца.
– Чего ты там один тоскуешь? Иди до нас!
Я спрыгнул в зал, мне налили полстакана, отломили пол-огурца, я выпил и провёл с ними даже больше положенного времени: перерыв кончился, но они не расходились («завтра доработаем!») и с интересом заглатывали всё то, что я рассказывал, особенно, смешное. Несмотря на внешнюю грубоватость, они биологически чувствовали юмор!
В «Доме Актёра» собралась «вся сливка» Одессы. Эти зрители знали всё, всех и про всех, у них были свои авторитеты, а все остальные вызывали у них скептическую улыбочку: «Ну, ну? И чем же ты собираешься нас удивить?»… Я понимал, что и здесь необходимо сразу расположить их к себе. Но как?.. Я знал, что основная публика – это интеллигенты, живущие на лилипутские зарплаты. (Не случайно, когда приезжали американцы и просили назвать эти зарплаты, им отвечали: «А у вас негров линчуют!»). Поэтому я начал так:
– Я живу в гостинице «Лондонская». Мне рассказали, что эту гостиницу, до революции, строили на паях: повара и официанты – скинулись, построили и получали неплохие доходы. Меня это порадовало и успокоило: я понял, что и до революции официанты жили лучше, чем интеллигенты.
Это вызвало бурную реакцию, лёд недоверия растаял, и они превратились в благодарных слушателей.
В Одессе я приобрёл много прекрасных друзей, некоторых – на всю жизнь.
Юра и Галя Кармелюки – удивительно колоритная пара. Он – высокий, сильный, с седоватой бородой, именно с той, при которой бес в ребро. Она – маленькая, хрупкая, женственная. Днём, в жару, вялая, сонная, сидит в обнимку с кондиционером, а к вечеру в ней просыпается вулканическая энергия, жажда деятельности и развлечений. Он к вечеру – усталый, мечтает посидеть у телевизора, но она требует походов в гости, танцев, развлечений. Он ворчит, ругается, но покорно следует за ней. А с утра – оба снова ныряют в свою работу.
Когда мы познакомились и подружились, я спросил:
– Ребята, как вы нашли друг друга? Что вас свело?
– Я была очень избалованной и хулиганистой, из обеспеченной семьи, – первой на мой вопрос отозвалась Галя, – а он очень правильный, очень порядочный, но бедный. До сих пор не знаю, из-за чего он на мне женился: то ли, чтобы спокойно жить, то ли, потому что я – весёлая. Во всяком случае, в первом пункте он ошибся сразу.
– А я окончил военное училище, – продолжил Юра, – Потом работал механиком в гараже. Познакомился с Галей, стали встречаться. Однажды по дороге на базар зашли в ЗАГС. Вернулись с продуктами и свидетельством о браке. Перешёл на её фамилию, стал Кармелюком.
– Ему нужна была моя исконная украинская фамилия для поступления в пединститут.
– Я пошёл в педагогический в надежде её перевоспитать, но, увы…
– Нечего жаловаться. Скажи спасибо, что я не стала балериной – тебе пришлось бы со мной танцевать. Всю жизнь.
Целых девять лет, по настоянию папы Галя училась в балетной студии – он мечтал её видеть грациозным лебедем в Большом театре. Мама же, как все одесские мамы, считала, что дети хорошеют пропорционально набранным килограммам и пыталась запихнуть в неё побольше калорийной пищи. Естественно, Галя этому сопротивлялась, поэтому все коты в их дворе были благополучны: по стене дома из окна третьего этажа регулярно стекала белая струйка манной каши… Параллельно с балетом, она занималась спортом, пением, музыкой, посещала драматическую студию. Но всё это уже тайком от папы. Потом полюбила рисовать, поступила в художественное училище, сдала все экзамены на пятёрки. Её поздравляли, хвалили, но не приняли: узнали, что под украинской фамилией скрывается еврейка. Но она об этом дома не рассказала. Каждое утро вставала, брала краски, этюдник и шла в кино, на пляж или на стадион. Через полгода снова пошла на штурм училища и всё-таки прорвалась: уж слишком хороши были её работы. Окончила, получила диплом с отличием.
Это был единственный красный диплом на всём выпуске. Её оставили работать в училище. А вскоре, несмотря на противоречие между фамилией и национальностью, приняли и в Союз Художников.
