К горлу подкатил комок, слёзы навернулись на глаза, потекло из носа. Правда, рядом с ней Реми, она не одна. И других людей здесь очень много… Но всё равно очень грустно. Капи вспомнила могилу отца и братца Тон-тяна. Когда проводили захоронение праха Тон-тяна, она впервые узнала, что перед надгробным камнем было отверстие, которое можно открыть, и увидела своими глазами, как новую урну с прахом брата ставят возле старой урны с прахом отца. Ну вот, теперь там будет стоять ещё одна урна. Её поставят чуть сбоку. Она сначала будет ещё совсем белая, но потом, наверное, должна поблёкнуть и потемнеть, как та урна, с прахом отца. Когда каменную крышку вернут на место, внутри, наверное, воцарится кромешный мрак. Мама останется совсем одна и будет продолжать ухаживать за могилой, приносить на неё цветы. Потом, наверное, дома аккуратно приберёт все мои вещи, как когда-то прибирала вещи Тон-тяна. Интересно, мама и обо мне будет плакать или нет? А какие похороны она мне устроит? Вот бы посмотреть! Очень, наверное, грустно, когда умираешь и твоё собственное тело становится уже не твоим.
Слёзы всё лились и лились у Капи из глаз. На этом корабле многие плакали. Если прислушаться, рыдания звучали в ночном сумраке, как тоскливый хор, который в сознании Капи смешивался с тем, другим хором, обращённым к Богу: «Куи толлис пэкката мунди мизерере нобис тантум эрго сакрамэнтум… Отпусти нам грехи наши, упаси ото зла и помилуй…» «Мама, ты, наверное, удивишься, когда услышишь, что я умерла от холеры. Ты ведь не знаешь, что я стала Капи и всё время была вместе с Реми. Ох, вот и живот уже болит! Это точно холерный понос. И голова болит. И грудь что-то стеснило. Если вот так заснуть, может, уже и не приведётся открыть глаза… «И даруй нам избавление от горестей и напастей! Спаси и сохрани!»
Убаюканная покачиванием парохода, Капи провалилась в сон.
Среди ночи Капи проснулся оттого, что захотелось по-большому. Опять начинался понос. Рядом ровно дышал во сне Реми. Похоже, у него ещё понос не начался. Капи приподнялся немного и оглядел палубу Где же может располагаться уборная на этой огромной палубе? Одному идти на поиски было страшно. Да и если разбудить Реми, вряд ли он чем поможет. Капи снова лёг и постарался заглушить позыв. Лоб у него покрылся холодным потом. Его начал бить озноб. Больше терпеть было невозможно. Наконец горячая струя хлынула в штаны. Но всё равно ведь он уже мёртв… Когда умираешь от холеры, по-другому и не бывает… А всё-таки как обидно!.. Продолжая накладывать в штаны, Капи горько плакал. Калом пока не пахло. В штанах поносная струя уже полилась сверху в брючины и замочила весь зад. Ощущение было чего-то тёплого и липкого. К горлу подступила тошнота. Но в желудке давно уже ничего не было, поэтому вместо рвотной массы изо рта полилась только жидкость. От неё воняло больше, чем от кала в штанах, — может быть, потому что было ближе к носу. Рвотные позывы всё продолжались без конца. Пока его выворачивало наизнанку от рвоты, из кишок выплёскивались в штаны всё новые и новые порции поноса. Всё тело было покрыто отвратительной вонючей липкой жижей. Реми спал и ничего не замечал. Все вокруг тоже делали вид, что ничего не замечают. У всех были свои недуги, и до Капи с его страданиями никому не было дела. Откуда-то донеслись стенания. Потом послышался какой-то вой — будто выл неведомый дикий зверь. Обливаясь слезами, Капи по-прежнему купался в поносе и рвоте, чувствуя, что постепенно теряет сознание. Корабль качало. Снасти скрипели — будто пели на ветру. «Куи толлис пэкката мунди мизерере нобис», — послышался рыдающий голос мамы. Волны плескались за бортом.
Капи тяжко вздохнул. Тело постепенно холодело. Сияние вдруг забрезжило в ночном небе и озарило корабль, на котором лежал, распростершись, Капи.
