Мы рассмеялись. А что нам оставалось делать? Мы же не знали, что произойдет.
– Но правда, Грец. – Я все же попробовал вразумить его еще раз. – Отдохни. Раз ты так беспокоишься о своих империях смерти…
– Это меня от них отвлекает. – Крышка термоса с чаем в его руках дрогнула. – Шоу должно продолжаться, Феб! Особенно когда оно лечит.
Весь день я просидел за рисованием: пытался переосмыслить Дядьку Черномора, который, подобно русалочке, рождался на моей картине из морской пены! Убрал мольберт только к вечеру, когда устали глаза, когда зажглись лагерные костры и запахло жареным мясом. Всегда думал, что так бывает только в книгах. Так насыщенно. Так по-настоящему. Студенты уже вернулись, общались с археологами, укутавшись в куртки – ночи здесь холодные, опасные, смертоносные. Грециона рядом не было. Студенты сказали, что он просил не ждать его. Обещал присоединиться. Разминулись они всего пятнадцать минут назад.
Когда начались песни под гитару, – прошел уже час, если не больше, – я забеспокоился по-настоящему. Встал, получше укутался в куртку и пошел в ночь, к раскопу, к палаткам. Кричал «Грец! Грецион!», но тишина была мне ответом. Самым страшным. Почему я просто махнул рукой? Почему не проискал его больше десяти минут, списал все на его характер, вернулся к костру и даже задремал? Почему подумал, что хватит бегать за ним, как за ребенком, взрослый мальчик, справится сам, ведь мои силы не бесконечны, я должен думать и о себе? Почему?! Разбудили меня крики. Студенты отошли справить нужду, а после решили прогуляться к морю, посмотреть на его ночную безмятежность, может поймать одного двух-призраков. Прогуливались мимо раскопа и услышали стоны. Заглянули туда – и нашли Грециона. Он лежал там, смотрел на звездное небо холодными глазами, шевелил губами, но ничего не говорил. Когда мы достали его, то увидели кровь на одежде; пришлось ехать на старой машине с ближайшую больницу. Рану на руке перевязали, ногу – порвал мышцу, он прихрамывал несколько месяцев после – сказали лечить. Его оставили на ночь. Конечно, я остался с ним. Ему сделали укол, и он задремал, но под утро проснулся, чуть ли не вскочив с койки, и наконец заговорил. Первое, что он мне сказал, было: «Ты все еще не веришь в вещие сны? Я видел империи смерти, Феб, пока лежал там. А еще – я видел голубую траву». Я просил его отдохнуть. Умолял сходить к врачу. Но на следующее утро он заставил отвезти его обратно в лагерь, где продолжил рассказывать и показывать, пусть и ходил сильно медленнее. Он не слушал меня. Но теперь…
Теперь я видел страх в его глазах. Когда-то Грецион рассказывал мне – вычитал в инновационном исследовании – что в древности люди не различали яви и сна, что подсознание, тогда еще необузданное – да-да, господин Фрейд! – проникало в их повседневность и вызывало к жизни причудливые образы, которые казались частью реальности. Это было существование в полусне. Существование в гипнозе. Так и рождались мифы, мыслимые не как волшебные истории, а как правда – ведь они, в той или иной мере, ею и были. И, заключалось в исследовании, теорию эту весьма легко проверить: чем древнее культура, тем непонятнее, абсурднее ее мифы. Чем ближе к современности, тем больше рационализации: от вед к подвигам греческих героев и дальше, к страшным немецким сказкам, и дальше, к размашистому фэнтези. Так почему же мы сходим с ума? Может, просто тоскуем по тем временам? Устаем от реальности, ностальгируем по чему-то безвозвратно ушедшему, но не понимаем, по чему. Реальность давит, и, поддавшись соблазнительному развратнику-эскапизму, мы сбегаем в сны, в кино, в книги, в музыку – в мир фикций? А когда этого становится мало, когда, пристрастившись к героину выдумки, мы хотим еще и еще, то не находим ничего иного, как отключить рациональное и дать водам подсознания утопить себя: ведь там, на черном дне, наверняка покоится полная сокровищ Атлантида. И Золотая Антилопа нашего «я» выполняет обещание, а мы кричим «Еще, еще, еще!», пока золото не обернется угольками, а иллюзорные миры обузданного безумия из спасения, из кроличьей норы в страну чудес, не станут проклятием – на вратах их написано: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».
