Смех бессмертных полностью

Апельсиновый рассвет – как реклама апероля в бесконечных кафешках, 1=2, выгодное предложение, успейте купить! – он встречает на вокзале: среди дремлющих закутанных стариков с огромными чемоданами, носящихся туда-сюда непосед-детей и сомнительных личностей, ошивающихся в темных углах, полупьяных, полубезумных и, очевидно – потому Грецион сторонится их, – видящих всех фантомов, всех призраков, всю волшебную свиту из разноцветных кадавров безумия, шагающую по пятам. Кто же он: король, серафим, Дионис, блуждающий отшельник? Как понять, если потерял собственное отражение? Ответ на губах, и он шепчет его, проговаривает вслух, чтобы удостовериться: скорее найти Источник, все ответы там, они ждут, ждут, ждут…

– Простите? – звучит странный искаженный голос, будто со дна волшебный лампы – неужто исполняется его желание, прямо сейчас, без всякого труда, одним взмахом палочки феи-крестной? Грецион удивленно смотрит на соседку в зале ожидания. – Куда-куда?

– Вы что-то спрашивали? Простите, я…

И она повторяет вопрос – что-то глупое, праздное, не имеющее ценности, пустой знак светской беседы, столь обожаемый в стороне Германтов, но ведь весь мир – теперь их сторона; нет, не сторона, страна: страна цифровых копий, искаженных мнений, бесчисленных двойников, пластиковых кукол, что реальнее людей, и таких же пластиковых мечтаний, не подлежащих вторичной обработке, разлагающихся сотни лет и отравляющих ядовитыми парами – дыши этим смрадом слишком долго, и обязательно опустишься на дно, и былые мечты покажутся волшебными историями, которым нет места в жизни, ведь, как учат пропитавшиеся этими парами, те, чье дыхание само стало ядом, чудес не бывает, это удел Олимпийцев – посмотри, что сталось с тобой, когда ты пытался взобраться на священную бетонно-стеклянную гору?

Грецион выходит мерзнуть на перрон. Поезд только-только подали – новый, темно-синий с белым псом, этим одноголовым Цербером, стражем на границе между ним, Греционом, и страшной мечтой; последний рубеж, перейдя который уже нельзя оборачиваться, иначе настанет черед терять все, прощаться с возлюбленной; как быть, если его возлюбленная – сама жизнь с гранатовыми листьями в волосах? Поезд пыхтит драконом из жутких сказаний, и горят красные глаза-фонари. Еще минута, десять, тридцать – и Грецион отправится в путь, только чтобы сойти с рельс, off the rails, of the rails on the crazy train. Вокруг – почти никого, один старик, укутавшись в теплую крутку, натянув шапку так, что видны только глаза и большой нос, спит рядом с клетчатыми сумками; Мерлин, Гэндальф, Дамблдор, мудрый наставник, который никогда не приходит слишком рано или слишком поздно, или новая личина Диониса, жуткого весельчака, бога буйных и страшных маскарадов, больше всего любящего красную маску смерти? Грецион не хочет думать об этом, лезет в карман, покрепче сжимает волшебный рожок – о, он еще пригодится! – но таблеток нет; не купил, забыл. Глубоко вдыхает несколько раз – дышит ртом, морозный воздух щекочет нёбо, а облачка призрачного пара тают, растворяются в небытии, и никто не вспомнит о них, мимолетных, умирающих, не успевших пожить, как не успевают бабочки-поденки, эти ангелы Святой Елены, немые собеседники сокрушенного Наполеона, внимательные слушательницы его исповедей; как не успевают люди, чья жизнь – пусть шестьдесят, пусть двадцать лет, – мгновение, ширма, скрывающая черноту небытия, гнилую пасть забвения, ненасытного и алчущего. Двери скрипят, открываются, и вот на перрон выходят первые контролеры: щебечут, смеются, лезут за сигаретами, но замирают, удивленно смотрят на Грециона, делают серьезные лица, прячут сигареты, поправляют форму и расходятся к разным вагонам. Поворачиваются иной, рабочей стороной – сколько аватар у них, сколько масок? Вдруг больше, чем у великого Вишну: для коллег, для друзей, для семьи, для дальних родственников, для курьеров, для незнакомцев? Как хорошо отбросить все эти маски, стать чистым вечным светом, пусть и с порванными крыльями, пусть и с голубой травой, оплетающей кости, пусть и…

Откашливается проводница – полноватая рыжая женщина, валькирия, выброшенная из Вальхаллы самодовольным Одином, как же иначе, любой взлет начинается с падения, и его, Греционов, тоже, он уже упал, а теперь взлетает на сломанных крыльях, – напоминает о себе. Грецион подходит, молча протягивает паспорт, выслушивает номер купе и все равно долго бродит по вагону в поисках: чудится, что тени удлиняются, ползут лозами, предательской голубой травой…