И он наконец-то складывает руки дудочкой, хватает волшебный рожок и трубит в него; и небо тут же застилают тучи, оно дрожит, опускается ниже, и идет черный снег, заставляя всех – или кажется? – открыть рты, и налетает жуткий ветер, и гремит страшная музыка конца, ведь семь ангелов опрокинули чаши, семь ангелов присоединились к его жуткой симфонии, и все вокруг глохнут, глохнет даже сам Грецион. Воспользовавшись мгновенным замешательством, кидает рожок и бежит прочь из змеиного гнезда. Снег ударяет в лицо. Грецион теряется во внезапной, страшной черной метели. Вылетает из тапочек и бежит уже босиком, пусть ноги будут в кровь, тем паче так Бессмертные увидят, как он исстрадался, так допустят его сделать глоток! Он теряет галерею из виду, но быстро находит. Поднимается по мраморным ступеням, открывает дверь, натыкается на охранников – жалеет, что бросил волшебный рожок, уже собирается сражаться, но те лишь просят показать билет – он купил онлайн заранее, но телефон разряжен, теперь Грецион молит о зарядке, и над ним сжаливаются; десять минут он сидит на корточках, зажигает экран, открывает QR-код. И его, босого безумца, поставившего на уши весь Иерусалим, пропускают – может, это часть заговора хитрого Каифы? Кто верховодит этой галереей, кто запирает входы и выходы? Галерея – бездна. Черный матовый пол, такие же стены – лабиринт отражений, зеркальная версальская зала безжизненного космоса, – помпезные, старинные, с тонкими лампочками вместо свечей люстры. Нет времени, нет пространства, что вверху – то внизу, что внизу – то вверху. Пред ним – девственное чрево вселенной, где перерождаются вещи, где он переродится, омытый слезами далеких звезд. Из черноты вдруг является Дионис, подходит совсем близко и шепчет сладко-сладко, испив нектара поэзии:
– Найди ее. Она ря-я-дом. Я ря-я-дом.
И Грецион ищет, но теряется в бесконечных залах галереи, где на черном блестящем мраморе мерцает его отражение-Дионис. Мечется из зала в зал, из зала в зал. Пугает посетителей, но смотрители – спокойны; подкупили ли их тридцатью серебряными долларами? Зал, зал, зал, зал, зал… Он хочет кричать, хочет плакать, хочет рвать волосы, но…
Находит ее. Вот она, перед ним, в центре зала. Занимает, подобно кувшинкам Моне, словно всю стену и плесенью ползет по другим, хотя на деле – лишь отведенное ей место в позолоченной раме. Дыхание выравнивается. Сердце бьется медленно-медленно, как у ожившего мертвеца. Грецион видит, видит, видит! Картина движется: покачиваются на ветру виноградники, кружится невозможный черный снег, светит бледное солнце – Феб наблюдает за своими владениями, Феб присматривает за свой картиной.
Пахнет вином. Грецион знает – Дионис рядом. Дионис ждет.
Делает шаг, второй, третий. Закрывает глаза, глубоко вдыхает…
…и тут же падает, поскользнувшись, потому что его сбивает воинственный берсерк, опьяненный соленым кровавым зельем – чем еще объяснить такую прыть? – Сундуков собственной персоной, нервный, тяжело дышащий. Он отталкивает Грециона, заходит за веревочное ограждение, кидается на картину и ударяет по полотну кулаками – оно лопается со звуком, тысячекратно превосходящим мощь большого взрыва, – а Сундуков, глухой ко всему, рвет, рвет, рвет холст, но изображение продолжает двигаться, и все сильнее буря на улице… Даже тут слышно, как стонет ветер.
Грецион вскакивает. Грецион кричит, плачет. Грецион глохнет от музыки сфер, Грецион поддается манящему звуку флейт и бросается к картине; толкает Сундукова, хватает обрывки, слышит, как смеется Дионис, и смех его становится воздухом, колючим, слишком густым, легкие не справляются, и тогда…
Грецион падает. Падает то ли вверх, то ли вниз, то ли сквозь затвердевший воздух, то ли сквозь ледяную корку холодных озер – несется в вихре клубящегося черного дыма, сменяемого то тусклым светом умирающих звезд, то заревом всепоглощающего пламени, будто солнце – рядом, перед самым носом. Он падает, летит в нору – во скольких уже побывал? – ко всем чертям и ангелам, к духам земным небесным, к…
